Разговор наш…
Да, пожалуй, разговор, хотя всем видом этот мышасто-очкастый показывал, что с куда большим удовольствием побеседовал бы со мною в обстановке, так сказать, более приватной.
Уединенной.
И что уединение мое после оной беседы продлилось бы… от пятнадцати до двадцати пяти, согласно местному уголовному кодексу.
Он вздыхал.
И задавал вопросы.
Я отвечала, стараясь не отступать от легенды… да, очнулась… да, потянуло… тянуло, тянуло и вытянуло. Я вообще за себя не отвечаю, можете у мастера спросить. А что вы хотите от бедной сиротки, которая при живых родителях росла трын-травой? В мире, магии лишенном… где уж мне, несчастной, с даром совладать, тем более таким…
Он кивал.
Вздыхал горше прежнего… и задавал очередной вопрос, да все с подковырочкой… мол, а вдруг я в бессознательном состоянии чего-то увидела, услышала… запомнила…
Заметила необычное?
Оно, конечно, понятно…
Ничего не понятно.
И вообще…
У меня голова кружится, того и гляди совсем откружится и вернусь я в коматозообразный сон свой Конторе на радость…
Господин тер лоб платочком…
И настаивал.
Я подчинялась.
Нет, право слово, если б на языке можно было мозоли намозолить, без них не обошлось бы. И когда господин, издав очередной тяжкий вздох, поднялся, я откинулась на подушки и закрыла глаза.
В туалет бы.
И зубы почистить, и поесть бы чего, а потом поспать, просто поспать, чтоб без снов и разговоров во сне, и, проснувшись, вернуться… куда?
Куда-нибудь.
– Знаете, – гость не спешил уходить. Он снял очки. Потер переносицу. Поморщился. – Я вам не верю… не знаю, что именно вы скрываете, но… теперь это исключительно ваша забота.
Вот уж спасибо.
А голова у него болит прилично.
Нет, я не собираюсь никого лечить. Я сама пациентка.
– Если корона полагает, будто вам можно доверять…
Головная боль алым облаком окутывает череп. В затылочной части облако плотное, с пурпурным отливом…
– Подойдите, – я со вздохом села. А вот дар этот тварь могла бы и забрать, но нет же… оставила… – Пожалуйста. Если не боитесь… обещаю, постараюсь не убить.
Пахло от него архивом. Такая вот характерная смесь – старые бумаги, чернила и пыль.
От прикосновения моего он вздрогнул.
– Вы ведь менталист? – я потянула алую ниточку к себе. – И как оно?
– Вас сложно прочесть.
Это было сродни жалобе.
– Ну извините…
Боль тянулась и тянулась, я заставила ее вспыхнуть, представив синее пламя. И нити сгорали.
– Как вы поняли?
– Что?
– Санор Альгер не один десяток лет служил короне. И признаюсь, многие до сих пор сомневаются, что он действительно… принял участие в заговоре.
Принял участие? Как мило… он заговор и создал… Полог слабел, а мой несчастный пациент – теперь я видела, что он вовсе не рад оказаться вдруг во главе останков Конторы, – дышал спокойней.