Он молчит и не реагирует.
— Андрей Юрьевич, — осмелев, касаюсь его локтя.
Градский медленно моргает, переводит заторможенный взгляд на
меня.
— Да?
— Что за приступ? Вы обещали рассказать…
— А, да… Это… Это АРП.
— АРП?
— Аффективно-респираторный приступ. Знакомы с таким?
По долгу службы я много детских болячек знаю. И очень многие
из них носят психосоматический характер — то есть, связаны с нервным
напряжением и расшатанной психикой. Современный ритм жизни накладывает свой
отпечаток
не только на взрослых, но и на малышей.
— Такие приступы, насколько мне известно, не опасны для
жизни.
— Не опасны, — Градский медленно качает головой, — однако
это не значит, что обмороки Анюты меня не пугают. Откровенно говоря, Вера, я
прихожу в ужас всякий раз, когда она бледнеет и синеет, задыхаясь от
собственной истерики, а потом вдруг внезапно обмякает. Ни один адекватный
родитель не захочет повторения подобного. Да, мы научились быстро купировать
симптомы, но…
Он зажмуривается.
— Я не понимаю, если вы сами знаете, как справляться с
приступом, то зачем вам я?
— Анюта звала вас. Татьяна Павловна сказала, её истерика
началась сразу вашего отъезда. Она требовала вашего немедленного возвращения.
— Моего? Но… Почему?
— А это вы мне объясните, — очередной давящий взгляд вклинивается
мне между глаз. — Что такого вы ей сказали, м? Чего наобещали?
— Н-ничего… Сказала, что буду её няней. Ничего особенного,
Андрей Юрьевич, я вам клянусь. Я… не стала бы обещать ребёнку чего-то, что не
входило бы в мои обязанности, как няни. Я…
— Я понял, — резко взмахивает рукой, прерывая. — Уж не знаю,
чем вы так зацепили мою дочь, Вера, но работа снова ваша.
— Вы предлагаете мне…
— Работу. А теперь, с вашего позволения, я должен закончить
кое-какие дела.
Градский, не обращая больше на моё присутствие никакого
внимания, вынимает из кармана переднего кресла планшет и погружается в работу.
До самого поместья мы едем молча.
Свет в детской выключен, шторы плотно прикрыты, и комната
кажется значительно меньше, чем утром. Она как уютный кокон, в котором время
течёт иначе. Тесный мирок, оберегающий свою юную хозяйку.
Остаюсь у двери, а Андрей Юрьевич проходит мимо, будто я и
правда лишь тень за его спиной. Останавливается у кровати и без колебаний
опускается на колени. Большой, сильный мужчина становится вдруг ниже, меньше —
ровно настолько, чтобы быть с дочкой на одном уровне. Он сгребает Анюту в
объятия так осторожно, будто та хрустальная и может разбиться.
— Прости, пап, — шепчет она, уткнувшись лбом ему в шею. — Я
не хотела…
— Всё хорошо, родная. Всё хорошо, — повторяет он тихо, снова
и снова, словно заговаривает и её страх, и свой собственный. — Ты ни в чём не
виновата. Слышишь? Ни в чём.
С комом в горле смотрю на эти маленькие детские пальчики,
так доверчиво вцепившиеся в воротник рубашки. И правда — хрупкая, как
фарфоровая статуэтка. Почти прозрачная кожа, огромные зелёные глаза в
обрамлении густых ресниц. Завитки светлых волос. Узкие плечики едва заметно
подрагивают.
— Не знаю, почему я опять это сделала… Я не хотела. Правда.
Ты сердишься, пап?
— Как я могу сердиться на тебя?