Съев все до последней крошки, я запиваю обед слабым раствором чая – иначе я не могу его назвать – и возвращаю поднос на место. Залезаю с ногами на кровать и обнимаю колени. Надзиратель – или кто он там – сказал, что Артем скоро должен прийти. Мне просто надо запастись терпением и дождаться его. Мой парень обязательно вытащит меня из этого ужасного места.
Память подбрасывает странные картинки. Будто мы ехали куда-то, Артем сказал, что я под кайфом, а потом отдал меня кому-то. Но у меня стойкое ощущение, что это был просто сон. Тогда как я сюда попала? Совершенно не помню. Помню только то, как Артем меня забрал от моего дома, и мы куда-то поехали. Может, мы попали в аварию, и я потеряла память? А что, если Артем погиб? Может, поэтому надзиратель так ехидно ухмылялся, говоря, что мой парень скоро придет за мной? Но почему я в тюрьме? Я же не была за рулем, а, значит, не могла убить Артема.
Господи, сколько вопросов, и все без ответа!
Зарываюсь пальцами в волосы и зажмуриваюсь.
Ну что я такого в жизни сделала не так, что на мою долю выпало столько испытаний? Родилась?
Сначала я потеряла родителей, когда мне было всего два года. Потом умер дед, когда мне было четыре, а бабушка последовала за ним, когда мне было двенадцать. Я осталась одна с наследством в виде старого домика в селе и полным отсутствием знаний о жизни. Меня забрали соцслужбы, и я прожила ужасные шесть лет в приюте. Потом продала дом бабушки, который за время моего отсутствия успели разворовать, оставив только стены. Уехала в город, где на самом краю купила крохотную квартирку. Устроилась на работу, собиралась пойти учиться.
Неделю назад я встретила Артема. Он покорил меня с первой секунды. У нас даже секса еще не было, только поцелуи. Он так красиво ухаживал, дарил комплименты, сладко целовал и обещал безоблачное будущее.
А что я получила в итоге? Тюремную камеру, колючее одеяло, серую кашу и совершенно неопределенное будущее.
Меня снова накрывает отчаяние, и я реву, уткнувшись лбом в колени. Вот за что меня жизнь так наказывает?
Моя истерика плавно перетекает в тихие подвывания, а потом я и вовсе ложусь на подушку, на углу которой стоит размазанная синяя печать. Веки горят, а слез уже не осталось. Я моргаю все медленнее, а потом и вовсе засыпаю.
Просыпаюсь от лязга замков. Резко сажусь на кровати и быстро моргаю, всматриваясь в надзирателя, который делает шаг в камеру.
– Твой час настал, ласточка, – криво ухмыляется он. – Пойдем.
Подскочив на ноги, я запрыгиваю в свои балетки и с надеждой смотрю на надзирателя.