— Я оказываю вам снисхождение по одной-единственной причине, — процедил граф сквозь зубы. — Вы спасли Катерину, а она для меня как родная дочь. Спасли, не щадя живота своего. Какая злая ирония: вы отняли у меня одного ребенка, но рискуя собственной жизнью сохранили другого…
Сердце мое застыло. Наконец-то он заговорил об этом!
— Так я затем и пришла к вам! Всё объяснить хотела! — горячо воскликнула я.
— Мне не нужно ваших оправданий… — резко отрезал Туршинский, и его голос вновь обрел стальную твердость. — Ответьте мне на один только вопрос: с кем вы были тогда в ресторане «Царьграда»? Или вы полагаете, я останусь равнодушен к тому, что моя жена позволяет себе подобные вольности?
Мне показалось, что я проваливаюсь в какую-то бездну…
Вот что его, оказывается, волновало. Не правда о несчастном младенце, не мои мотивы, а это!
При этом я прекрасно понимала — это вовсе не ревность. Ревнуют тех, кого любят. А тут было нечто иное, куда более мерзкое чувство — уязвленное право собственника. Ведь кто-то посмел прикоснуться к его вещи! И этого он не мог стерпеть…
От этой мысли к горлу подкатила тошнота. В глазах потемнело, а комната вдруг поплыла… Лицо вмиг покрылось холодной испариной, и я тут же схватилась за спинку дивана, чтобы не упасть.
Заметив мое состояние, граф резко изменился в лице. Что-то дрогнуло в его строгих чертах, и в глазах, всего секунду назад холодных, мелькнуло откровенное раскаяние.
— Ладно, об этом потом… — произнес он, отводя взгляд. — Доктор велел вам отдыхать, Настасья.
Он развернулся и пошел к двери, но на полпути резко остановился, словно что-то вспомнив. Его рука потянулась к внутреннему карману пиджака. И, к моему величайшему удивлению, Арсений вытащил оттуда аккуратно сложенную женскую перчатку темно-бордового цвета.
Он небрежно бросил её на столик у дивана, а я как завороженная уставилась на неё…
Это же та самая перчатка!
Её пропажу я обнаружила, уже сидя в карете, когда бежала от него из ресторана.
— Конечно, это далеко не хрустальная туфелька, но ситуация схожая… — глухо произнес Туршинский. — Но Золушка из вас никудышная… та пустилась в бега до свадьбы, а вы — почему-то после.
В груди похолодело, и я уже прокляла себя за то, что пришла в этот дом по собственной воле. Но я, собрав всю волю в кулак, все же нашла в себе силы ему ответить:
— Так Золушка по своей воле бежала, а вы ж меня сами за дверь выставили! — выпалила я, забыв о всяких приличиях. — Да и на благородного принца вы, господин граф, ни капельки не похожи!
Туршинский побледнел, губы его сжались, а на лбу залегла глубокая складка.