— Дорогой мой Арсений Владимирович… — наконец, медленно, с явной неохотой, заговорил доктор. — Если бы я не знал, что она графиня… я бы сказал, что её руки привыкли к самому черному, ежедневному труду. К стирке, уборке или работе в поле. Но, поскольку это исключено, — он сделал паузу, подбирая слова, — то я не в состоянии дать этому разумное объяснение.
Катенька тем временем аккуратно намазала мое распухшее запястье прохладной, дурно пахнущей мазью. Я же лежала с закрытыми глазами и чувствовала, как от волнения у меня пылают щеки.
— У меня тоже получается, — вдруг невозмутимо, сосредоточенно вытирая пальцы о платочек, заметила девочка. — Почти как у дяди Арсения.
Сердце у меня дрогнуло и замерло. Я резко открыла глаза, уставившись на её спокойное личико.
— А разве дядя Арсений меня как-то лечил?! — в ужасе выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не испугал ребенка.
Катенька невозмутимо кивнула, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.
— Да. Когда вы спали. Он мазал вам бок и ногу лечебной мазью.
В моей памяти, будто вспышки в кромешной тьме, начали всплывать разрозненные, смутные отрывки. Не образы, а ощущения… Как чьи-то большие, но удивительно нежные и настойчивые руки скользили по моей воспаленной коже.
Еще я отчетливо помнила приятный холод на своих распухших, ноющих ушибах… Видимо, Арсений прикладывал к ним лед.
«Мазал вам бок и ногу…»
Всё верно, в своем пронзительно ярком воспоминании я чувствовала его прикосновения на внешней стороне бедра и на талии. Там, где у меня саднило сейчас больше всего, потому что удар о булыжную мостовую смягчил лишь снег, хорошо укатанный колесами.
Щеки мои вспыхнули с новой силой.
Он видел. Не просто видел — касался. Моего беспомощного, полуобнаженного, избитого тела. И мои чулки ему в этом нисколько не мешали, потому что в эту эпоху они были не длиннее гольф.
Неожиданно в дверь постучали, и без лишних церемоний в комнату вошел граф Туршинский.
— Катенька, — его голос был ровным, но не допускающим возражений. — Поди-ка в детскую, няня тебя ищет.
Девочка послушно соскользнула с дивана и выпорхнула из комнаты. Дверь за ней закрылась, и мы остались с Арсением одни…
Я, не в силах сдержать охвативший меня стыд и гнев, тут же набросилась на него, забыв обо всех светских условностях.
— Как вы посмели до меня дотрагиваться?! — выпалила я, и голос мой прозвучал на удивление резко. — Такие процедуры должны проводить сестры милосердия или хоть бы служанка какая! Не мужчина же!
Туршинский резко остановился посреди комнаты. В его темно-серых, холодных глазах читалось неподдельное изумление.