Ловлю на себе внимательный взгляд супруги. Она чует, когда у меня неприятности или предстоит сложный выбор. Прямо колдунья, а не императрица. Дети доели суп и в ожидании чая, принялись бурно обсуждать повозку.
— Через час у меня разговор с архиепископами. Честно говоря, надоели они мне. Как бы, не сорваться, — морщась, отвечаю Кате и продолжаю, — Упёрлись и не хотят идти на уступки. Мол, старообрядческой церкви в столице и Москве быть не должно. Хочется решить всё силовым путём, но это приведёт к новому противостоянию в обществе.
Супруга не особо набожная, но немного осуждает мою помощь староверам. Хотя обычно я получаю от неё полную поддержку.
— Ты сам заварил эту кашу. Не стоило так спешить и давить на иерархов. Только и они иногда забывают, кто хозяин России, делая всё для её благополучия, — неожиданно произнесла Катя, — Расколоть общество сложно, ибо давно у нас не было такого единства. А если священники решили мутить воду, то для этого есть Тайная экспедиция и твоя канцелярия.
Вот понимай её как знаешь. Сначала выгораживает попов, а затем предлагает их тиранить. Но всё равно мне повезло с женой. На душе стало как-то легче, а ещё я так внимательно посмотрел на выпирающий лиф платья, получив в ответ вопросительно поднятую бровь. Судя по лёгкой улыбке, моё предложение полностью одобрено, и мы не станем задерживаться на приёме. А пока будем пить чай и радоваться вместе с детьми необычной повозке. Ведь у меня есть ещё час, а дела никуда не убегут.
Март 1774 года, Санкт-Петербург, Российская империя.
— Я же предупреждал тебя! Ей нельзя было беременеть и рожать! Неужели у тебя такая потребность в бабах, что не мог подождать полгода? Придворных шлюх разве не хватает?
Чувствую, что меня просто разрывает от клокочущей ненависти. Кровь ударила в голову, а перед глазами встала пелена, застилающая всё, кроме ненавистной рожи ганноверского недоумка.
Перепуганный принц жмётся к стене, потихоньку перемещаясь к столу, за которым он явно хочет укрыться. Но это вряд ли. Делаю рывок и хватаю, пытающегося сопротивляться ублюдка за грудки.
— Ты ведь знал? — от моего шипения ганноверец быстро закивал, побледнев ещё сильнее, хотя куда уж дальше, — Так почему ты, падаль немецкая, сделал по-своему и убил мою сестру? Перед смертью можешь сказать даже правду.
Эта орясина молчит, а моя жажда крови требует выплеска. Поэтому я начинаю душить принца, глядя в наполненные ужасом глаза. Тут кто-то повисает на моих плечах, но я усилием сбрасываю самоубийцу, посмевшего лезть не в своё дело. Но через мгновение к храбрецу приходят на помощь. На задворках сознания, начавшего впадать в неконтролируемое бешенство, до меня доносятся слова.