Жизнь шла.
И это спасало.
Потому что если бы она остановилась хоть на полчаса, я, наверное, все-таки села бы где-нибудь у стены и разревелась не от нынешней боли, а от той девочки внутри меня, которая когда-то писала про снег, лилии и ожидала хотя бы нескольких слов в ответ.
Но плакать было некогда.
Я наклонилась к Яру.
— Что опять?
— Я тихо посижу у мамы, — шепнул он. — Только не ругайтесь.
— Тогда тихо и сиди. И если она начнет задыхаться — сразу за мной.
Он быстро кивнул.
Я распрямилась.
Тисса шла рядом молча.
Только когда мы почти дошли до кухни, вдруг сказала:
— Ну?
— Что “ну”?
— Теперь ты хотя бы знаешь, что была не безумной.
Я остановилась.
Медленно повернула голову.
— В каком смысле?
Она хмыкнула.
— В прямом. Ты ведь, наверное, думала когда-то, что сама выдумала эту пустоту. Что, может, правда требовала слишком много. А теперь видишь: у тебя просто крали даже то немногое, что могло до него дойти.
Я долго смотрела на нее.
Потому что, как всегда, в грубой, прямой фразе Тиссы сидело то, чего мне самой не удавалось назвать.
Да.
Именно это.
Не только шанс.
Еще и право считать свои чувства настоящими.
Мне слишком долго подсовывали мысль, что я просто слишком тихая, слишком чувствительная, слишком пустая, чтобы заслужить ответ.
А на деле часть моего голоса попросту не дошла до него вовсе.
— Да, — сказала я наконец. — Теперь знаю.
Тисса коротко кивнула и ушла к кухне, оставив меня в узком коридоре одну — с этим новым знанием, с шумом дома вокруг и с очень ясным пониманием:
правда не вернула мне прошлое.
Но она забрала у прошлого власть делать из меня виноватую.
И, пожалуй, это было первым настоящим исцелением между мной и той женщиной, которой я когда-то была.
После писем я почти не чувствовала усталости.
Это было хуже.
Когда тело валится — его хотя бы можно уложить. А когда внутри все натянуто так, что звенит, сон не берет, еда не лезет, а мысли становятся слишком ясными, — вот тогда и начинается настоящая опасность.
Я держалась за дом.
Только за него.
За шаги в коридорах, за скрип лестницы, за жар кухонной печи, за привычную уже воркотню Веды, за злой голос Тиссы, за запах трав, за списки, ключи и людей, которым до утра нужен был не мой разбитый брак, а горячая вода, сухое белье и ровное слово.
Лечебница спасала меня тем, что не позволяла распасться.