— Безумие Чёрной Магии, переплетённой с Аурой?
— Да. Состояние, близкое к состоянию берсерка. Это… Я не хочу тебе рассказывать про те события, но должен. Чтобы ты имела возможность меня понять. Представь кучу тварей. Разумных, в форме человека, не осквернённых Преисподней. Они все стоят на коленях и молятся Светлым Богам о исцелении ребёнка от проклятого дара Чёрной Магии. И этот ребёнок, девочка… Маленькая девочка, невероятно худая, потому что эти уроды через голод и жажду пытались вытравить дар, лежит свернувшись в клубок на камне алтаря СВЕТЛЫХ БОГОВ!!! Она не может кричать и плакать — у неё нет сил, она не зовёт маму с папой, потому что эти твари сами, добровольно отдали своего ребёнка «для лечения» психу в рясе. У неё нет глаз, потому что их ей выжгли раскаленным железом.
Воспоминания вставали перед глазами словно слайдами старого проектора. Мерзкая память. Отвратительная. Тяжелая. Горькая. Правую руку прострелило болью, и только после этого я услышал хруст дерева. Ладони так сильно сжали подлокотники кресла, что те начали крошиться.
— Тогда я потерял себя в гневе. Я… я люблю детей. Они такие… разные. Светлые, чистые, иногда жестокие и безжалостные. Детки бывают разные, но всегда они — слабые и беспомощные. Вся их сила — защита от взрослых. От родных. Родных, которые самостоятельно, веря в откровенную ересь, передали собственное дитя жестокому безумцу!!! Вспоминая, как было плохо Лу, говорить, что мне было больно видеть девочку в таком состоянии — сродни издевательству и насмешке. Но, тем не менее, я чувствовал себя так, словно этот безумец и его паства издевались над моей душой. И у меня… меня поглотила Тьма. Когда сознание вернулось, когда я снова стал собой, все в том подвале были умерщвлены, а маленькая Лу слабыми ручками пыталась обнимать меня за шею у меня на руках. Лёгенькая, как пушинка, дрожащая от ужаса, худая, словно скелет, трёхлетняя девочка с потрескавшимися от жажды губами и воспалёнными ранами на месте глаз. Она понимала, что я сделал больно всем вокруг, но не колебалась и секунды, ища защиту у убийцы родителей и односельчан. Я говорил ей глупости, приходившие в кружащуюся от запаха крови и уходящей из души ненависти голову…
Хотелось пить. Нет. Не воды, а напиться в хлам. Луиза для меня больше, чем просто найдёныш. Она — моя дочь, хоть и не по крови. И вспоминать о том, как ей было тяжело, пока я не нашел её — больно. Безумно больно. Это не я виноват, знаю, но было иррациональное чувство вины, что я не успел, опоздал. Не пришел вовремя, не уберёг её глазки.