Увы, молодые люди были очень заняты друг другом и только совсем уж редко разрешали приглашать себя на танец (Елена Федоровна) или вовлечь одну из барышень (ее муж Константин Николаевич).
Они стоили друг друга, явно это понимали и были заняты взаимообразно. А что было на самом деле? Да кому какое дело!
Константин Николаевич меж тем был занят очень интересным разговором с московским военным губернатором Голицыным. Вопрос бы следующий — развивать страну в XIX веке или нет? Собеседники были умными, сиятельными и опытными. Им было что рассказать.
Причем разговор был странным. Вначале они немного поспорили, но чем дальше беседовали, тем больше понимали, что сторонники. И не споритьнадо, а рассуждать и развивать фактологическую базу.
И они рассудили до того, что у Голицына слегка поехал рассудок Но Долгорукова он стал уважать настолько, что предложил поставить его на должность столоначальника с чином действительного статского советника, от чего тот обалдел.
М-да. С тем Константин Николаевич и уехал. Кажется, Москва была для них сера. До этого под влиянием своей жены он хотел отдохнуть еще три — четыре денька. Но потом прискакал дворцовый скороход с посланием.
В нем император Николай Павлович интересовался их путешествием, сообщал, что ему отремонтировали кабинет в здании жандармерии.
Жена — а Елена Федоровна, разумеется, прочитала письмо императора раньше, и думала не долго, — твердо сказала:
— Его императорское величество нуждается в тебе в тебе. Придется срочно ехать!
Константин Николаевич был такого же мнения, хотя не сказал ни слова. Если жена и не была телепатом, то прапором в юбке точно. Во как!
А по поводу письма. Пусть монарх прямо не указывал, но весь тон подсказывал — надо ехать! Умный поймет.
А они были оба умные. Значит, должны поехать!
Нехороший вариант на ближайшее будущее, что в столице Российской империи явно что-то не так, они поняли уже на ее окраине. Словно они и не в Москве были — в другом городе России за несколько сот километров — а на противоположенной стороне Земли.
Дилижанс протащился по столичной брусчатке метров сто вдали еще от центра с его официозом и обязательными городовыми, и их уже три раза останавливали военные! Князь Долгорукий забеспокоился. А что будет дальше? Гвардия? Казачки? Или… бунтующая чернь?
Попаданец настолько впечатлился картиной революций 1917 года, которые, хоть и веяли романтизмом всего нового, но, между прочим, веяли и всеми признаками обычного русского бунта, со всем ее кровью, насилием и грабежами, что не мог уже больше ни о чем думать.