— Спас-Которово. Мать и сестра. Отец умер в девятьсот восьмом. Что ещё?
— Корову звать Зорька. Сестру Настя. Матери зовут Прасковья Ильинична. Он рассказывал за завтраком, неделю назад, и я запомнил. В роте, барин, если солдаты за завтраком рассказывают про дом, запоминайте. Это пригождается.
Я подумал, что в этом коротком совете сейчас сжата вся наука, которую я нигде не прочёл бы, и которой у меня никогда не будет, если её мне не передаст такой вот Фёдор Тихонович. Я запомнил Спас-Которово. Зорька. Настя. Прасковья Ильинична.
В лазарете по-прежнему пахло карболкой, йодом и той сладковатой тяжёлой ноткой, которую я теперь уже знал. Но к этим знакомым запахам прибавились новые: эфир, ещё что-то резкое, зеленоватое, и отчётливый, стойкий, тёплый — запах крови. Не той, у которой был вчера. Свежей.
Палаток было теперь не четыре, как в мой первый день, а шесть. Одну поставили дополнительно, в стороне, на краю поляны. К ней подходили санитары с носилками, двое, трое. Я понял, куда они ходили, и не стал туда смотреть.
Антон Францевич Ляшко вышел мне навстречу из основной палатки. Он был без халата, в одной гимнастёрке, рукава закатаны по локоть. По рукам у него до локтей стояли бурые разводы, не просохшие, — значит, он мыл их наспех полчаса назад и снова стал работать. Лицо у него было такое же, как шесть дней назад у моей койки, только сильнее: серое, осунувшееся, с тёмными, живыми, злыми глазами.
— Прапорщик. Вы что?
— Разрешите к Кротову, Антон Францевич. Моего взвода. Тяжёлый, с левого бока.
Он молча посмотрел на меня.
— Живой пока. Идите. У вас три минуты. Если лежит без сознания — не будите. Если в сознании — говорите негромко. И, Мезенцев, — он задержал на мне взгляд, — не стойте у него над душой. Я сейчас буду вторую смену операций, у меня восемь человек после вас.
— Благодарю, Антон Францевич.
Он подобрал руку, показал мне палатку, в которую идти. Не ту, где лежал я в первый день, а соседнюю, меньше.
Внутри было темнее, чем в той палатке, где лежал я. Одна свеча, низкое нависание брезента, восемь коек в два ряда. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, с тем самым запахом свежей крови и чистой марли. Я постоял у входа, привык глазами к полумраку.
Кротов лежал на третьей койке справа. В сознании. Он узнал меня сразу, как я вошёл. Попытался чуть повернуть голову, и ему это не удалось. Повернул глаза.
— Ваше благородие…
— Кротов. Лежи.
Я подсел на низкий табурет у койки. У меня в груди было тесно, но голос держался ровно. Я положил руки на колени. Помолчал секунду, не в укор Фёдору Тихоновичу, а чтобы собраться.