— Университет, — я ответил ровно. — Второй курс. Студент-юрист, мы читали по-немецки Савиньи. Сдавал зачёт.
— По Савиньи?
— По Савиньи.
Он смотрел мне в глаза. В его взгляде — я это видел — шёл быстрый, профессионально-столичный, оценочный расчёт: правду ли говорит провинциальный прапорщик. Потом он чуть улыбнулся — в первый раз за всю ночь — и коротко, едва заметно, поклонился.
— Интересно. Я в университете читал Савиньи по-немецки тоже. Будет, что обсудить, прапорщик, когда вас увижу следующий раз.
— Буду рад, господин поручик.
Он отвернулся к своим людям и начал отдавать распоряжения о транспортировке пленного.
Я стоял и понимал, что только что, посреди октябрьской сырой ночи, рядом с овражком, в двух верстах от австрийской передовой, у меня с поручиком Вяземским, которого я сегодня первый раз увидел, началась какая-то новая игра. Вяземский — не деревенский амбициозный Карпов. Вяземский — человек столичной выучки, с собственным правом сомневаться и с собственной сеткой связей. И он только что взял на заметку, что провинциальный прапорщик из Калуги бегло говорит по-немецки и цитирует Савиньи.
Это не выстрел. Это пока только зарядка пистолета. Но пистолет я увидел.
Мы возвратились в землянку Ковальчука к четырём утра.
Кирюха молча снял шинель, повесил у буржуйки, сел на свою нары. Посидел, потом всё-таки произнёс:
— Серёга. Ты им и по-немецки говорил?
— Говорил.
— Шо ж ты раньше молчал, что так знаешь?
— Кирюха. Я сам удивился.
— Серёга, — он поглядел на меня сбоку, и в глазах у него снова появилось то самое выражение, которое я заметил у него после рукопашной, только теперь оно было яснее. — Ты, братец, второй раз за двое суток меня удивляешь. Это, знаешь, для меня много. Я тебе одну штуку скажу. Шо бы у тебя там в голове ни было — ты это не прячь, если можешь. Оно нам всем пригождается.
Я не ответил, потому что ответа у меня не было. Он не стал развивать. Снял сапоги, лёг на нары. Через минуту уснул — то ли от усталости, то ли по своей привычке отключаться по команде.
Фёдор Тихонович, вернувшийся где-то посреди ночи, сидел у буржуйки и грел мне чай. Я сел напротив. Снял свою шинель, снял нож с голенища, положил на ящик. Лезвие было чистое: я им не воспользовался.
— Сергей Николаич, — Фёдор говорил негромко, — вы всё-таки не герою ходили.
— Не герою.
— Хорошо.
Он протянул мне кружку.
Я отпил. Пальцы чуть подрагивали. Не от страха — от остаточного напряжения трёхчасового хода по темноте. Я их положил на колени, чтобы остановились.
— Фёдор Тихонович. Я там убил второго, наверное?