Не стрелять. Сядьте. Руки вверх. Спокойно.
Он вздрогнул от того, что я говорю на его языке. Застыл на полдвижении. Посмотрел на меня в полутьме, на Дорохова, на Ковальчука в проёме. Очень медленно поднял руки. Сел обратно.
Дорохов подступил к нему, завёл его руки за спину. Ковальчук подал верёвку — тонкую, пеньковую, заранее приготовленную. Дорохов быстро, уверенно связал ему запястья. Офицер не сопротивлялся. Он только смотрел на меня, на моё лицо, и в его глазах, когда он понял, что я — не немец — русский, только знающий язык — у него на мгновение проступило что-то почти как насмешка. Не надменная. Просто усталая.
— Вы говорите по-немецки, — тихо произнёс он. По-немецки, с тем мягким австрийским выговором, который я слышал раньше только в записях. — Редко у русских.
— Вставайте. Тихо, — ответил я ему, тоже по-немецки, не подтверждая и не отрицая.
Он встал. Дорохов вытащил из-за пояса мокрую тряпку, обвязал ему рот. Ковальчук подал ещё верёвку — на шею, петлёй, как ведут. Мы вывели его из блиндажа обратно в окоп.
Унтер в блиндаже остался лежать лицом вниз на столе, в темноте.
Обратный путь мы прошли быстрее. Австрийцы почему-то не подняли тревоги — два глухих револьверных выстрела в блиндаже, видимо, не дошли до соседних ячеек через толстую земляную толщу. Мы вернулись к проходу в проволоке. Семёнов с тройкой прикрытия приняли нас молча. Через проход — в поле. Через поле — в овраг. По оврагу — к нашей позиции. К выходу у нас мы вышли в три двадцать.
Вяземский с двумя санитарами ждал у столбика. Увидел пленного — коротко кивнул. Принял верёвку у Дорохова, подал знак санитарам, чтобы обыскали. Обер-лейтенант стоял ровно, с связанными за спиной руками и тряпкой во рту, и смотрел поверх моего плеча в нашу сторону — на русские окопы, — с тем внимательным, отрешённым выражением, с которым офицер, захваченный в плен, пытается запомнить расположение противника, зная, что завтра его допросят и что каждая деталь, которую он запомнит, может пригодиться — либо ему, либо его полку потом. Я отвернулся, чтобы не помогать ему запоминать.
Вяземский подошёл ко мне. Шинель у него была такая же чистая, как в начале вечера. Видимо, он у столбика стоял недвижимо и не пачкался. Белые перчатки он всё ещё держал в левой руке.
— Прапорщик, — он сказал это негромко, и в его тоне я впервые за вечер услышал нечто, не похожее на прежнюю столичную деликатность. — Поздравляю. Хорошая работа.
— Благодарю, господин поручик.
— Откуда немецкий?
Я успел подумать. Один миг. Правду говорить нельзя. Легенду Мезенцева — по возможности.