Продолжить размышления не дала пухлая титька, всунутая в мой беззубый рот. Прекратив голосить, впился в сосок, отдаваясь врождённому инстинкту. Чуть-чуть саднило в районе пупка, а так жизнь… Удалась? По крайней мере, началась — с разведки, куда я попал.
Итак, город Минск, Советская Белоруссия. На стене в процедурной висел отрывной календарь: июль тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Гагарин уже слетал в космос, в тот год, если не ошибаюсь, едва ли не половина советских новорождённых мужеска полу получила имя первого космонавта. Мой отец настоял на другом, в честь Валерия Попенченко, ставшего второй раз подряд чемпионом СССР по боксу. Лёжа в коляске, слышал его яростный спор с матерью, ничуть спорт не ценящей и настаивавшей на иных вариантах… Ну, пусть будет Валерий Матюшевич, моего мнения никто не спросил, и от меня ничто не зависит.
Вообще, в первый с рождения год я не испытывал особых проблем. Не выделялся, цитируя наизусть «Планету людей» на французском, так как речевой аппарат у младенца вообще плохо развит. Двигался ограниченно, насколько позволяли тугие пелёнки, чем-то напоминающие смирительную рубашку для буйных в психбольнице, имелся в прошлой командировке у меня и такой опыт. Ничем не болел, благо таланты управления метаболизмом сохранил вполне, не досаждал родителям рёвом по ночам, даже когда резались зубы, подавал голос, лишь обмочившись или испачкав подгузник коричневым. Естественно, о детских одноразовых памперсах тогда в СССР никто не слышал.
Уже не отрезанный от мира кожей материнского живота, собирал информацию по крупицам: из разговоров родителей, из бубнящей радиоточки на кухне, из большой ламповой радиолы, ловившей по вечерам «голоса свободного мира». Что-то обсуждали соседки во дворе, когда маман катала меня в коляске на прогулке, но их болтовня оказалась столь малоинтересной, что отсекалась сознанием как шум или спам.
Мне довелось родиться в мелкономенклатурной семье столицы союзной республики, что ставило нас и по престижу, и по благосостоянию выше девяноста процентов советских граждан своего времени. Отец, переехавший из России, преподавал научный коммунизм в Белорусском государственном университете, был доцентом и одновременно занимал должность в парткоме, мать приобщала студентов того же вуза к таинствам политэкономии социализма. С появлением третьего члена семья Матюшевичей по линии парткома, райкома и ещё каких-то «комов», детское ухо лишь урывками ловило хитросплетения жилищной интриги, через полгода урвала квартиру-полуторку на пятом этаже новенького дома, окнами выходящую на площадь Якуба Коласа. Для страны, где всего лишь семнадцать лет назад закончилась война, и десятки миллионов мыкались без собственного жилья, наша конурка была крутью неимоверной. Правда, отец матери, мой дедушка Стефан Георгиевич, большая шишка на Белорусской железной дороге, обеспечил себе целый этаж в двухквартирном доме у престижного Войскового переулка, около самой площади Победы, там прошли первые месяцы после выписки нас с мамой из роддома.