— А глаза? Глаза целы? — спросил я.
— Целы, целы! — меня успокоил мужской голос. — Повязка у тебя на голове. Сегодня или завтра её снимем, всё будет нормально.
— Голова болит, сил нет, — пожаловался я. — И ребра тоже. И руки… И всё чешется…
— Татьяна! — скомандовал мужчина. — Сделайте юноше укол: димедрол, анальгин, папаверин!
— Хорошо, Сергей Николаевич! — отозвалась девушка. Минут через пять с меня сдернули простыню — повеяло прохладой. Меня повернули на бок. Кажется, укололи. Через минуты две боль отступила. И я опять провалился в темноту.
На этот раз я проснулся от жуткого желания немедленно сходить в туалет.
— Эй, кто-нибудь!
Глаза опять открыть не получилось — повязка. Есть кто-то рядом, нет — не определить.
— Чего тебе? — спросил рядом звонкий детский голосок.
— Позови кого-нибудь, пожалуйста, — попросил я. — Медсестру или нянечку. Мне в туалет надо!
— Сейчас позову! — следом раздались шлепки босых ног по полу. Хлопнула дверь. В коридоре этот же детский голосок закричал:
— Тётя Валя! Мой сосед в туалет просится. Который всё время спит и ходить не может!
— Иду, иду! — ответил старческий неприятный скрипучий голос. — Уж и потерпеть не может. Насрет под себя, морду говном измажу.
— Атас! — подхватил кто-то громко в коридоре. — Баба-Яга идёт!
Хлопнула дверь. Чьи-то цепкие руки больно ухватили меня за плечо и бок, бесцеремонно повернули. Под задницу подпихнули холодную железную посудину. Оказалось, что я в постели лежал без трусов в одной футболке. Потом так же резко уложили обратно на спину.
— Ссы давай! — визгливо скомандовала старушенция. — Или сри! Что ты там надумал сотворить?
Я попытался присесть, сгибая ноги в коленях. Не получилось. Зато раздался очередной вопль бабки:
— Да не ёрзай ты! Опрокинешь судно, всю постелю себе изгваздаешь! Мой потом тебя! Делать мне больше нечего!
Ну, в туалет кое-как мне сходить удалось. И «по-большому», и «по-маленькому». Уходя, бабка проворчала:
— Ишь ты! А доктора-то говорили, парализовало его, позвоночник поломало. Мол, ноги теперь на всю жизнь отнялись. А сам-то ишь, как ножками сучит!
Тут я вдруг осознал, что у меня: во-первых, исчезла трубка из носа, во-вторых, в вене на сгибе локтя не торчала капельница, и, самое главное, у меня ничего не болело. Ничего — ни руки, ни голова, ни бока! И, наконец, я осознал, что жутко хочу есть. И не просто есть, а жрать. Жрать! Организм требовал пищи и, желательно, много. Да так, что кишки с желудком винтом крутило, выворачивая наизнанку.
— Пацаны, — сказал я в никуда. — А тут вообще кормить будут, нет? Есть охота, сил нет!