Я дождался, пока стихнут последние отголоски музыки.
Тишина в зале стала плотной, почти осязаемой. Эмоции были накалены до предела. Люди выдохлись, их души были раскрыты настежь. Самое время для финального, контрольного выстрела.
Я подошел к самому краю рампы. Отстегнул гитару и передал ее подоспевшему Кабану. Обернулся к Давиду и Шурупу. Они поняли меня без слов. Инструменты замолчали.
Я остался один перед микрофоном. В повисшей тишине было слышно только мое ровное, глубокое дыхание.
— Есть слова, которые не нуждаются в музыке, — произнес я негромко, но так, что каждое слово вбивалось в барабанные перепонки. — Есть память, перед которой нужно просто склонить голову. И есть сила, которая заставляет нас подниматься даже тогда, когда кажется, что сил больше нет.
Я медленно обвел взглядом зал. Встретился глазами со Светочкой. Посмотрел на ветеранов. На комсорга Игоря.
И я запел. А капелла. Только голос. Низкий, вибрирующий, наполненный болью будущих и прошлых войн. Песня Шамана «Встанем», которая в моем времени стала гимном новой эпохи, здесь, в семидесятых, должна была прозвучать как набат.
— Встанем… — я выдохнул это слово, словно команду перед атакой. — Пока ещё с вами мы живы и правда за нами… Там сверху на нас кто-то смотрит родными глазами… Они улыбались, как дети, и в небо шагали… Встанем…
Мой голос креп, набирая силу, заполняя собой каждый кубический сантиметр огромного зала ДК.
— Встанем! — рявкнул я, вкладывая в этот призыв всю свою командирскую, стальную волю. Приказ, не терпящий возражений. — И бьётся сильнее в груди наша вечная память… Между нами!
В первом ряду медленно, тяжело опираясь на трость, поднялся тот самый седой фронтовик без левой руки. Он вытянулся по стойке смирно, подняв подбородок. За ним, скрипя старыми суставами, начали подниматься его товарищи. Звеня орденами и медалями, они вставали один за другим.
— Встанем… Герои России останутся в наших сердцах до конца…
Поднялась Светочка. Поднялся участковый Сидорчук, стоявший в проходе, и снял фуражку, прижав ее к груди. Задвигалась, зашуршала одеждами галерка. Молодежь, хулиганы, ПТУшники — все поднимались со своих мест. Никто не остался сидеть. Даже перепуганный партийный функционер в первом ряду, забыв про субординацию, неуверенно встал, глядя на стоящих рядом ветеранов.
Зал стоял. Весь, до последнего человека.
Я пел, закрыв глаза, чувствуя, как по щекам текут злые, соленые слезы. Я вспоминал своих пацанов, оставшихся на перевале в девяносто пятом. Вспоминал вертолеты, уходящие в свинцовое небо Афгана. И я пел для них. И для этих седых мужиков, стоящих передо мной.