Я дошел до сталинки Марины Александровны. В подъезде пахло кошками и старым деревом. Поднялся на третий этаж, нажал на кнопку звонка.
Она открыла почти сразу. На ней был мягкий домашний халат, очки на кончике носа. Увидев меня, она расцвела.
— Гена! Проходи скорее. Холодно-то как…
В квартире у Марины был свой микромир. Полки до потолка забиты книгами, на столе — стопки рукописей, пахнет заварным кофе. Настоящим, не тем ячменным суррогатом из столовки.
— Садись, — она суетливо начала наливать кофе в маленькие чашечки. — Я раздобыла «Мастера и Маргариту». Это… это что-то невероятное, Гена! Про Иешуа, про Пилата… Ты должен прочитать.
Я сел в кресло, чувствуя себя как в засаде в тылу врага. В моем родном 2026-м Булгакова проходили в школе, а тут люди за эти страницы могли карьеры лишиться.
— Спасибо, Марина Александровна. Почитаю на досуге. Между разборкой двигателя и патрулированием.
Она присела напротив, глядя на меня своим восторженным взглядом.
— Ты опять иронизируешь. Почему ты так боишься показать, что ты умнее, чем хочешь казаться? Тот твой комментарий про Гегеля… Это же уровень академика!
Я отхлебнул горький кофе. Хорош, чертяка.
— Знаете, Марина Александровна, в некоторых кругах быть слишком умным — опасно для здоровья. Лишние знания умножают не только скорбь, но и количество дырок в организме.
Она вдруг протянула руку и коснулась моих костяшек — сбитых, в свежих ссадинах после вчерашней тренировки. Ее пальцы были тонкими и прохладными.
— Опять дрался? Зачем тебе это, Гена? У тебя ведь дар. Ты мог бы писать, исследовать…
Я мягко убрал руку.
— Кто-то должен делать и грязную работу, Марина Александровна. Чтобы такие, как вы, могли спокойно читать Булгакова и пить кофе. Ладно, мне пора.
Я забрал серую папку с самиздатом и вышел. Между нами была пропасть в десятилетия опыта. Она видела во мне «романтичного бунтаря», а я видел в ней гражданский объект, который нужно охранять. Не более того. Хотя… пахла она действительно здорово. Тонко так, волнующе.
На следующий день меня вызвал Штерн. На этот раз встреча была не в бане, а в его «официальном» кабинете в артели.
Лев Борисович выглядел триумфатором. Провал с пищекомбинатом был забыт, Глеб Петров надежно сидел в Лефортово, а значит, позиции «хозяина» только укрепились.
— Проходи, Гена, садись, — он указал на кресло. — Есть разговор. Важный.
Я сел, сохраняя на лице выражение легкой скуки.
— Слушаю.
— Ты знаешь Вахтанга Гогичашвили? Директора плодоовощной базы? — Штерн прищурился за золотыми очками.
У меня внутри словно ледяной иглой кольнуло. Но лицо осталось каменным.