— Ну что тут у вас? — по-хозяйски оглядел я коллег.
Следователь было принялся отвечать, но вовремя себя осек. По рангу — он руководитель опергруппы и старший на осмотре, а тут ему, вроде как, перед кинологом отчитываться. Ну и ладно. Я на него не в обиде. Пусть пользуется своей важностью, а спросил-то я не для красного словца. Картинка в голове у меня не складывалась. На хрена было убивать этого Ларионова? Не пили вместе, не ругались, как это обычно бывает при бытовухе. Так кто же и почему?
Отвечать мне стал Загоруйко:
— Там соседи пояснили, — он кивнул на понятых, пожилую пару, что стояла, опершись о стену, — что Макар Ефимович хранил деньги в шкафу, в белье прятал. Так вот… Нет там их. И видно, что белье сдвинуто. Стало быть, убийство с целью ограбления. Все ясно.
Так, да не так… Моя криминальная чуйка подсказывала, что что-то здесь не вяжется. Сам я в прошлой жизни хаты не выставлял, не опустился до такого, но вот рассказов про методы наслушался за много лет. И не похоже это было на разбой или ограбление. Почему? Сам пока не понял. Нужно ещё подумать…
— А сколько там денег было? — обратился я к пожилой паре.
Ответил мне супруг:
— Не знаем точно, товарищ следователь, но очень много…
— Откуда вы-то знали, где потерпевший хранит сбережения?
— Так я выпивал с ним, бывало, — продолжал пенсионер, — мы частенько за добавочкой бегали, он из шкафчика рубли доставал, тряс ими, и говорил: смотри, Кузьмич, как живут в нашей стране интеллигенты, тебе, слесарю, такие не заработать. А мне-то чо? Я на пенсии. Мне его деньги до фонаря… Своих хватает. Вы не подумайте…
— Все в порядке, — успокоил я разволновавшегося соседа. — Уточните по сумме… А много — это сколько? Как это выглядело? Пятьсот, тысяча? Мильон?
Сосед задумался на пару секунд.
— Тыщи три точно было, товарищ следователь, — с уверенностью кивнул он.
Нормальненько так… — подумал я про себя, сдвинув брови и напрягая мозги. Мужик еще что-то рассказывал про погибшего, какой он был щедрой души человек и хвастун, но я слушал вполуха, а следователя этот бубнеж, видно, немного раздражал.
— Это не следователь, это кинолог, — едко уточнил прокурорский, обращаясь к пожилому слесарю и кивнув в мою сторону.
Видимо, не понравилось ему, что я опрашиваю граждан, думал, что мое дело следы нюхать. Вот вроде всё начальство я разогнал, но от некоторых не избавишься.
— И вообще, — пробурчал он. — Морозов, иди уже на улицу, не мешай…
— Федя, — спокойно проговорил я. — Я сам буду решать, что мне делать. Я тут вообще с больничного тебе помогаю.
— Не Федя, а Федор Леонидович, — насупился юрист третьего класса.