— Вылезай оттуда, — поманил меня пальцем Жолнеров.
Ему тогда, в туалете, досталось меньше Кулаги, вот он и храбрился. Сам-то Кулага отирался в тылу. Я встал, перехватил «Большую Энциклопедию Государства Российского» поудобнее и стал думать, как подороже продать свою жизнь.
— Значит, так, — Анцыбалов поковырялся в ухе. — У меня предложение: если ты нам ботинки футболкой почистишь и котлету будешь на обеде отдавать — мы тебя сейчас оставляем в покое. А если нет — пеняй на себя.
— Я тоже хочу котлету, — заявил Жолнеров. — Надо как-то по дням распределиться.
— Десерт забирай, — предложил мясистый Рома.
— Э-э-э-э, — возмутился Петрушевич. — Десерт мой!
А Кулага — он помалкивал.
— Ну что, снимай футболку, черт, начинай уже играть в сапожника! — пощелкал пальцами Анцыбалов, который мысленно сожрал все мои котлеты на месяц вперед.
Вообще-то сапожники ботинки не чистят. Сапожники их шьют! Но этому объяснять такие вещи бессмысленно, даже Кагринаковна в этом плане адекватнее… Так что я шмыгнул носом, смирился с неизбежным и сказал:
— Ты втираешь мне какую-то дичь!
Нет таких раскладов, при которых я бы победил четырех крепких парней (другие в интернате не выживали) и ушел бы с крыши под красивую музыку, на фоне заката, и волосы назад. Чуда не случилось, несмотря на то, что я крепко приложил книгой в нос Анцыбалову, достал ногой по яйцам Петрушевичу и круто пробил слева в печень Жолнерову. И все — зря.
Теперь Ромочка с залитой кровью джинсовкой держал меня справа, кривящийся Петрушевич — слева, Жолнеров пытался отдышаться и прийти в себя. А Кулага подходил ко мне с гаденькой щербатой улыбочкой. Как назло, еще и обстановка вокруг воцарилась донельзя киношная: дождь пошел из темных туч, гром загрохотал… Первые крупные капли ударили по кровельной жести. Просто бесит!
— Давай, — предложил Анцыбалов. — Отомсти ему, Гарик. Врежь как следует, выбей черту зуб!
Они не видели, что происходит с Кулагой — этим бледным, голубоглазым, нервным типом с вечно немытыми волосами. А я — видел! Его глаза налились кровью, на руках вздулись вены — гораздо сильнее, чем обычно это бывает у человека, пребывающего в ярости. Да что там — слипшиеся пряди волос шевелились у него на голове, как змеи! От его походки даже металл, которым была покрыта крыша общаги, прогибался, как будто вес Гарика увеличился раз в десять!
Если это не инициация первого порядка — то я не Миша Титов, а король Авалонский! И мне вдруг стало ужасно скучно. Ну ее, эту жизнь, если тут такие правила: какое-то быдло выиграло джекпот, а я — который даже по словам директора Адодурова весь из себя умнейший и талантливый — помру сейчас, потому что он мне череп проломит кулаком, или что-то типа того…