Я прошелся по комнате, позволив взгляду скользнуть по потертому бархату кресел, по потускневшим портретам предков на стенах — гордых мужчин в чохах и женщин в изящных головных уборах. Здесь пахло историей. Не великой, имперской, а частной, семейной. Историей упадка, достоинства и тихой грусти. И на фоне этого всего мое появление ссокрушительной, абсолютной властью было подобно падению метеорита в огород к мирным крестьянам.
Подошел к окну, отодвинул тяжелую штору и прислонился лбом к прохладному стеклу, оглядывая все, что видел. Поместье Ткеладзе. Оно не просто обеднело. Оно уснуло. Уснуло каменным сном, вцепившись в крутой склон над Алазанской долиной, словно последний орёл, чьи когти окостенели в момент смерти. Сюда вела старая дорога, прорезанная дождём и овцами, извивающаяся меж корней вековых дубов, ставших серыми и корявыми от времени и ветров.
Главный дом, некогда белоснежный, как ледник Казбека, теперь носил на себе шрамы прожитых столетий. Штукатурка осыпалась, обнажив грубый, тёплый камень таушети. Резные деревянные галереи-арбази скривлены, их некогда витиеватые орнаменты, похожие на застывшие виноградные лозы, сломаны и почернели от влаги. Стекла в высоких стрельчатых окнах мутны, некоторые забиты фанерой, и сквозь одно из разбитых окон дикий плющ запустил свои зелёные щупальца внутрь, как бы заявляя о своих правах.
Черный конь, над которым были скрещенные мечи — герб Ткеладзе, высеченный над дубовой дверью с выщербленным львиным молотком, почти стёрся, и лишь тень былого величия угадывалась в его контурах.
Возле стены прислонилась сакля для слуг, её плоская крыша давно просела. Рядом — полуразрушенная марани, винный погреб. Его каменные давильни-сацнахели пусты, лишь паутины, как саваны, покрывают их. Но в воздухе, густом и прохладном, всё ещё висит едва уловимый, кисло-сладкий дух давно выпитого молодого вина — призрачная память о пирах, когда в этих стенах звенели тосты и пели застольные песни.
Внутри дома царил полумрак и запах старины — смесь воска, старого дерева, пыли и сухих трав. В просторном, почти пустом зале с паркетом, истоптанным до серого дерева, стоит огромный камин. На его полке — фамильное серебро, некогда сиявшее, а ныне покрытое густой патиной времени. На стенах — портреты предков. Суровые мужчины с усами калами и в черкесках, сжимающие рукояти кинжалов, женщины в расшитых золотом одеждах, с глазами, полными гордой печали. Их взгляды, написанные маслом, кажется, следят за каждым твоим шагом, вопрошая: «Кто ты, и почему наш род опустился до такого?»