Я сделал паузу, чтобы мои слова прозвучали с нужным весом.
— … всем заинтересованным лицам, и в первую очередь графу Левашову, будет недвусмысленно дано понять, что эти виноградники, этот дом и эта семья находятся под моей личной защитой. Не под защитой короны. Под моей. Мстислава Инлинга. И тот, кто посмеет тронуть то, что принадлежит мне, будет иметь дело лично со мной. Так вам с Наной будет проще отбиться от любых недоброжелателей. Левашов — трус. Он не рискнет связываться с тем, кто стоит за мной, даже без императорского титула. Я дарую вам право разместить на воротах бронзовый щит с гербом Инлингов.
Я видел, как она переваривает мои слова. Сначала недоверие, потом проблеск надежды, а затем — медленное, всеобъемлющее понимание и дикая радость. Это не была милость. Это не была подачка. Это было деловое предложение, пусть и абсолютно неравное по силам сторон, но предложение, которое оставляло им достоинство, их дом, их дело. Оно не делало их своими должниками; оно делало их партнерами. Пусть и младшими.
А щит — ну да, дожила до нынешних времен эта традиция, идущая еще от моего деда. Бронзовый щит давался всяким торговцам, в которых были заинтересованы Инлинги. Серебряный — служивому люду, ну, и золотой — это уже прямым родичам. И горе было тому, кто посмеет покуситься на наше. Ведь империя — это Инлинги, а Инлинги и есть империя. Род не отделим от трона. Поэтому, выступая как частное лицо, я все же брал род Ткеладзе под защиту империи. Такой вот юридический парадокс.
— А что же… Амерули? — тихо спросила она, и в ее голосе прозвучала застарелая, как скала, боль.
— Амерули, — мои губы растянулись в безрадостной улыбке, — это вопрос, который я решу сегодня же. Сейчас же я свяжусь со своими юристами в Новгороде. Они быстро подготовят все необходимые документы на инвестирование и передачу доли. Одновременно с этим будут подняты все архивы, касающиеся той самой «родовой войны». Уверяю тебя, с точки зрения имперского законодательства, их действия — разбой, убийство и захват чужой собственности. Я не стану посылать против них войска. Но я обрушу на них весь вес закона. У них отнимут все, что они незаконно присвоили. Их имя будет опозорено. Они станут изгоями. Иногда бумага и печать — куда более страшное оружие, чем клинок. Хотя и демонстрация силы, думаю, будет не лишней.
Я посмотрел на солнце, оценивая время.
— Похоже, мой отъезд в Новгород откладывается, как минимум, на день. Что ж… — я перевел взгляд на нее, и в этот миг стратег во мне уступил место просто мужчине. — Это, наверное, правильно. Мне и самому… не хотелось уезжать.