Алексей рассеянно осмотрел свои ногти.
— Встречался. Скучная старуха. Ныла о том, что императрица опять весь день просидела у окна и ни с кем не разговаривала.
— И? — Василий Андреевич почувствовал, как у него начинают дрожать пальцы. Он поставил бокал. — Навестил ее? Спросил, как ее дела? Может, проявил участие? Предложил что-то? Прогулку? Новую книгу?
— А зачем? — Алексей пожал плечами, его взгляд блуждал по потолку. — Все равно она смотрит на меня, как на говно на своем башмаке. Я сказал этой фрейлине, чтобы та не забивала мне голову ерундой.
В кабинете повисла тишина, густая и зловещая. Шуйский-старший медленно поднялся из-за стола. Его тень, отброшенная светом канделябров, накрыла Алексея.
— Ты… что… сказал? — каждый звук был отточен, как лезвие.
Алексей наконец перевел на отца свой тусклый взгляд. В нем не было страха. Лишь привычное презрение и скука.
— Ты же слышал, отец. Не стоит тратить силы на тех, кто этого не ценит. Пусть сидит в своей комнате и рисует свои каракули. А я… я найду, чем заняться повеселее.
Он не успел договорить. Рука Василия Андреевича, тяжелая, с массивным перстнем, со всей силы опустилась на его щеку. Удар прозвучал как выстрел. Алексей с тихим всхлипом слетел с кресла и грузно рухнул на персидский ковер, задев головой за ножку стола.
Он лежал, потирая распухающую щеку, и смотрел на отца снизу вверх. И вот тогда Василий Андреевич увидел это. Не просто обиду или злость. В глазах его сына, в их мутной синеве, на миг вспыхнула чистая, ничем не разбавленная, звериная ненависть. Такая острая, такая личная, что у Шуйского-старшего на мгновение перехватило дыхание. В этом взгляде было обещание. Обещание мести.
И что-то в Шуйском-отце сорвалось с цепи. Вся ярость, все накопленное раздражение, вся горечь от того, что его великому плану угрожает это ничтожество, вырвались наружу. Он не просто видел сына. Он видел угрозу. Препятствие. Ошибку, которую нужно исправить. Прямо сейчас.
Его рука потянулась к тяжелой бронзовой статуэтке, изображавшей воина с поднятым мечом, стоявшей на краю стола. Мысль промелькнула ясно и холодно — убить. Сейчас. Пока не поздно. Сказать, что упал, ударился.
Он уже занес руку, его пальцы сомкнулись на холодном металле, а Алексей, увидев это, отполз назад, и на его лице наконец-то появился настоящий, панический страх. Василий Андреевич видел только его — это испуганное, ненавистное лицо, эту помеху, это чудовище…
В этот миг дверь в кабинет с треском распахнулась, и в помещение, почти падая, вбежал запыхавшийся слуга. Лицо его было белым как мел, глаза выпучены от ужаса.