— Терпи, — отмахнулся санитар.
Доктор тем временем направилась к умывальнику и посмотрела на меня:
— Ну?
Лет двадцать пять. Покрытое потом лицо с высокими скулами и узким ртом. Под глазами — синяки. Волосы прилипли к шее. Глаза — светло-карие и злые. Не на меня — глобально.
— Контузия. Гудит. Не помню ниче, — изложил я. — Сидорин Вася.
— Зубкова, — буркнула она, смывая с рук кровь. — Уши слышат — уже хорошо. Сильно гудит?
— Слабее, чем было, но все равно громко.
— Думать можешь — хорошо, — оценила она. — Тошнит?
— Немного, если двигаюсь.
— Двоится?
— Нет.
Вытерев руки когда-то белым, а теперь — розовым вафельным полотенцем, она пошла ко мне, на ходу достав из кармана маленький фонарик.
А че, в сорок первом уже существуют?
— Сюда смотри, — велела она.
Посветив меня в глаза и заставив поводить ими за фонариком, она решила:
— Нормально. В сарае заночуй. Утром придешь.
— Спасибо, доктор, — поблагодарил я встал.
Медленно спускаясь с крыльца, я был доволен. Можно целые сутки спокойно лежать и думать. Обойдя хату, я нашел старый, покосившийся, сколоченный из смолистого горбыля сарай. Внутри, кроме устланного соломой пола, ничего нет. Через аккуратно прополотые грядки, метрах в десяти — сортир. Этот выстроен из нормальных досок и даже побелен. Уважаю.
Около угла хаты стояла бадья с водой. Рядом — тазик, и я им воспользовался, чтобы не поганить общую воду. Умылся, не постеснявшись раздеться. Заодно осмотрел себя. Худоват, но крепок. На правом плече — длинный, старый шрам. На левом — след прививки от оспы.
Подумав, заглянул в окно и попросил у деда-санитара что-нибудь переодеться. Он выдал мне комплект нижнего белья и старое лоскутное одеяло — на ночь укрыться. Поблагодарив и переодевшись, я постирал гимнастерку и прошлое исподнее — выглянувший дед молча подарил мне крохотный обмылок — повесил сушиться и с чувством хорошо выполненного дела улегся на сено, постелив одеяло. Позволив себе с минуту повздыхать об оставшемся в прошлой жизни спальнике, я прикрыл глаза и начал наводить в голове порядок.
Первое: нужно запомнить тех, кого я уже знаю. Гарик Арутюнян — из Еревана, в окопе со мной, выкопал. Если не друг, то товарищ. Шурка — пацан, лет шестнадцать-семнадцать, тощий, длинная шея, гимнастёрка на размер больше. Зовёт меня Васькой, значит, мы знакомы. Скорее всего, мы из одного отделения или из одного взвода. Рубцов… Рубцова можно не запоминать. Зубкова — доктор. Дед-санитар — хороший.
Второе — на всякий случай напомню себе «не отсвечивать». Конкретизируем: не проявлять навыки, которых у Васьки Сидорина быть не может. Не строить умных построений по тактике. Не разбираться в технике лучше, чем «вон сверху летает Хейнкель». Не проявлять инициативы больше необходимого. Не лезть, куда не просят.