Это — чего не делать. А что делать? Вот что: работать как можно лучше. Не пытаться «изменить историю» — как ее вообще один красноармеец изменить может? Правильно — никак. Стратегия поведения — постепенно проявлять себя в том, что не вызывает подозрений: меткая стрельба — сошло бы за дар, физическая выносливость — за деревенскую. Тактическое чутьё — нет. Это уже подозрительно. Будет сильно надо — развернусь в полную силу, но пока как будто не надо.
Дальше — учить язык. Прежде всего свой родной русский — сейчас у него немного другая форма, с другими крылатыми фразами, оборотами и ритмом. К счастью — не настолько «другими», чтобы мешать мне понимать окружающих, а им — меня.
Еще: учиться, блин, жить. Портянки я наматывать умею, трехлинейку разобрать — обслужить — собрать смогу, а стрелять — тем более. Мыться-стираться в любых условиях умею — вон, деду уже показал.
Дальше…
Дальше я не смог ничего придумать. Солнце почти зашло, глаза слипались, тихое гудение в голове стало даже уютным. Спать.
Мне снилось Работино. Хата, плитка, чайник. Кефир, заколдовывающий пауэрбанк. Тихий с Лёхой в углу. Серп и молот на телевизоре. Я стоял у окна и смотрел в темноту. Я знал, что сейчас спрошу про термуху, Лёха что-то ответит, а я не услышу. Я знал, что произойдёт. Я хотел сказать что-нибудь ещё — что-то важное, что не успел, но губы меня не слушались:
— Лёх, у тебя термухи лишней нету? Моя — насмерть.
Лёха что-то ответил. Я не расслышал.
Когда я открыл глаза, стояла ночь. В щелях крыши сарая — яркое звездное небо. Кто-то хлопнул дверью сортира, а я не сразу понял, где нахожусь. Вспомнил. В груди опустился камень. Я-то почему-то живой, вот здесь, а мужики? А может только меня накрыло, а они попили чаю за меня? Не знаю. Не важно. Где-то далеко на западе гудела артиллерия, и я понял, что только на западе — голова прошла.
Закрыв глаза, я повернулся к артиллерии спиной и уснул снова.
Три или четыре орущих петуха хрипло пытались перекричать друг дружку. В щелях крыши виднелось бледно-желтое рассветное небо с тонкими, белыми тучами. Совсем такое же, как было там. Сено пахло пылью, в глубине и по углам шуршали мыши. Одна, наглая, пристроилась прямо на моем животе и с писком нырнула в солому, когда я сел.
Здоров!
Гимнастёрка, повешенная вечером на жердь у сарая, высохла. Умывшись остывшей за ночь водой из бадьи, я встряхнулся, переоделся, намотал портянки, натянул сапоги, заправился, встряхнул пилотку. Бадья ещё стояла на месте. Где-то на западе тихо побухивало. Тяжело там.