— Всё.
Тральщик «Симферополь» отошёл от пирса и ушел в море. Я стоял у борта. Калюжный рядом. Колька с другой стороны. Гонтаренко, Хасанов, Владимир, Петренко — все сразу за нами. Берег уходил. Прожектор на пирсе погас, и стало видно только тёмную линию порта. Дальше — силуэты домов.
Где-то там, на пирсе, лежал труп Гордиенко. Надо будет сказать командирам. А в трюме, под куском брезента, лежал Сашка. Совсем чуть-чуть до совершеннолетия оставалось, но какая разница? Мина на возраст не смотрит. Я смотрел на берег. Калюжный молча стоял рядом.
— Не уберегли, — вздохнул он. — А как убережешь?
— Никак, — вздохнул я. — Не повезло. Плохо без Сашки будет.
— Плохо, — согласился Петро.
Мужики курили, Колька — плакал, и я не знал, что ему сказать. То есть — потом-то скажу, чтобы слово Сашке данное держал и в лейтенанты рос, но сейчас лучше просто смотреть в темноту и молчать.
Тральщик шёл в темноту, в открытое море.
Берег уменьшался.
Через десять минут его уже не было видно.
Только море.
Только море и я с шестерыми бойцами на палубе.
А Сашки — не было.
Каюта. Точнее — не каюта, а угол трюма, отгороженный для младших командиров. Полумрак. Качка — несильная, ровная. Тральщик идёт. Я сел. Голова со сна тяжёлая. За бортом — шум воды, ровный, монотонный. Где-то рядом храпели бойцы. Калюжный спал в соседнем гамаке, на спине, рот приоткрыт. Колька — чуть дальше, свернувшись. Сашки не было.
Я посмотрел на часы, поймав лучик света из щели в потолке. Половина пятого утра. Семнадцатое октября. Мы в море уже восемь часов.
Я встал. Тихо, чтобы не разбудить. Пошёл на палубу, по пути думая о том, что даже не заметил, как погиб Кулик — еще тогда, когда ОУНовцы дали первые очереди по людям на трапе. Жаль.
На палубе было холодно и темно. Рассвет ещё не наступил — небо на востоке только начинало сереть. Море — чёрное, в гребнях. Ветер с носа.
Калюжный стоял у борта, курил, прикрывая огонёк от ветра.
— Не спится? — спросил я.
— Не спится.
Я встал рядом. Он протянул кисет — я скрутил, прикурил от его огонька.
За Сашку — знаю, курил тайком от злого сержанта. Хитрожопый. Жалко.
Мы стояли молча. Смотрели на воду.
— Я ж по нему скучал, Васько, — кивнул за борт Петро. — Глупо, да? Друг погиб, а я стою и думаю — хорошо, что снова на палубе.
— Не глупо. Сашка бы понял. Он сам на корабль хотел.
— Хотел, — Калюжный затянулся. — Я ему обещал, как в Севастополь придём, на «Червону Украiну» сводить. Крейсер мой. Показать, где служил. Якорь на руке набить, как у меня. Не успел.
— Колька сводишь.
— А Колька якорь не хочет, — улыбнулся Петро и вздохнул. — Если стоит ещё «Червона». Её, говорят, в ноябре авиацией побило крепко. Может, и нет уже её. Война.