— Сидорин!
Я обернулся — связист.
— К ротному.
Я побежал по ходу сообщения. Кравченко стоял у блиндажа, рядом — взводные и командиры.
— Сигнал в восемь, — повторил на всякий Кравченко. — Через час с небольшим. Жигалов подтвердил — тральщик у пирса пять, готов. Грузимся под прикрытием темноты.
— Слушаюсь.
— Сидорин. Твоё отделение — последнее в колонне. Прикрываете отход.
Я моргнул.
— Почему мы?
— Потому что у тебя самое полное и самое боевое, — посмотрел мне в глаза старлей.
— Так точно, — уныло кивнул я.
Вернулся к отделению, рассказал.
— А че это мы последние? — возмутился Гонтаренко.
— Та успеешь ты на корабль вернуться, — отмахнулся я.
Поржали — просто потому, что так нужно.
— Херово, мужики, — честно признал я. — Но других потрепало сильно — с них пользы ноль. А мы — прикроем и спокойно отойдем. Кого зацепит — вытаскиваем, потому что кроме нас самих нам никто не поможет. И не остановит никто, — ухмыльнулся. — Все, жалеть нехер — все в дело! Гонтаренко, на расплав херачь.
— Есть, командир!
— Смотреть буду! — обвел взглядом остальных. — У кого затвор от работы не дымится — тот землянку рыть до победы будет!
Ракета взлетела в восемь ноль четыре — к этому моменту на нас давило десятка три румынов, патроны к пулемету кончились раньше, чем расплавился ствол, гранаты закончились, а мы чудом умудрились никого не потерять.
Рота начала отходить. Первый взвод — первым, бегом, в темноту, по проложенному маршруту. Через минуту — четвёртый. Через две — второй. Кулик с третьим взводом — последний из взводов. Моё отделение — в хвосте, как и сказано.
Кулик подошёл ко мне:
— Сидорин. Я ушёл, ты замыкаешь. На пирсе — не теряйся.
— Слушаюсь.
— Удачи.
Он ушёл. Я обернулся к отделению.
— За мной! По одному, дистанция десять шагов!
Я первый, Калюжный замыкал. Между нами — семеро. Шли быстро, через ход сообщения, потом через окраинные улицы. Темно. Только слабый свет от каких-то костров в стороне и от ракет наших. Слева и справа начали ложиться минометные разрывы, и пришлось бежать в полуприседе, прячась за заборами и пробегая насквозь хаты, влезая через окна.
Через двадцать минут мы вышли на набережную. Пирс пять — в трёхстах метрах слева. На пирсе — бойцы погружались. Колонна шла, командиры распоряжались. Я видел Жигалова — он стоял у трапа тральщика, в свете прожектора, считал людей.
— Бегом! — заорал я.
Мы побежали.
Тут, слева, раздался треск автоматов. Я машинально заорал ложись и бросился на землю сам, в полете увидев вспышки из темноты, со стороны пустого пятого пирса. Пули разорвали в клочья скопившихся на трапе бойцов. Первые опомнившиеся палили в темноту, на вспышки, остальные ломились кто куда. Паника — плохой помощник.