Пока Митёк думал, Крам сел на Демона и умчался в сторону самого элитного района этого города. Дома там сплошь из дорогого сияющего камня, который при восходе и закате переливается всеми цветами радуги. Сказочные сады поменьше, конечно, чем дворцовые, но от того не менее прекрасны. Фонтаны и чудные статуи, прогулочные дорожки, вымощенные белым камнем. Район тот славился постоянным тёплым бризом, сдувающим прочь вездесущую мошку и приносившим высокородным жителям свежесть в самый жаркий день. Выходил он аккурат на жемчужные пляжи. Белый песок, мелкий и мягкий, мерцал словно жемчуг, когда его пересыпаешь с ладошки в ладошку. Митёк был там уже не раз. В его комнате на тумбе стоял глиняный горшочек с этим чудесным песком, который мальчишка тайком набрал в карманы. Теперь по вечерам, перед сном, он пересыпал мерцающие песчинки из руки в руку и мечтал, что когда-нибудь и он сможет гулять по белым дорожкам и нежиться в мягком песке не тайком, как сейчас — рабом. А будучи самым настоящим знатным гражданином Николота.
Неделя, может, две, прошло с тех пор, как Калин очутился в подземном каземате. Ему в дверную прорезь у самого пола раз в сутки просовывали деревянную плошку с совершенно несъедобной бурдой, иногда кусок чёрствой, заплесневелой хлебной лепёшки. Воду он добывал сам — она капала с потолка у дальней стены камеры. И, видимо, капала там не первый год, потому что выбила в каменном полу целую лунку. Вот из неё мальчик и лакал, словно зверь. Дверь за этот срок ни разу не открывали, с ним не говорили. Он даже лица своего «кормильца» не видел. Тот не дотягивал ростом до зарешеченного оконца. Можно было подумать, что это ребёнок, если бы не слишком тяжёлые и неспешные шаги. Дети так не ходят. Калин предположил, что надзиратель просто мал ростом, но не возрастом. Несколько раз сквозь двери он пытался поговорить с тюремщиком, но тот, пропихнув еду, молча уходил. Услышав человеческую речь, Калин вскочил на ноги. По коридору шли трое, один из них тюремщик — звук его шагов Калин на всю жизнь запомнил.
— … что ему сделается, господин, живый, конечно. Кормил справно, как и велено было, никого не подселял. В порядке он. Шевёлькается там. Горланит иногда.
— Орёт, что ли?
— Не. Песни горланит. Про орла и неволю, — каркающе засмеялся хриплый голос. — Красиво поёт, стервец.
Брякнула связка ключей.
— Жаль, что переводите. Скучать буду.
«Скучать он будет… козёл» — думал Калин, в ожидании глядя на двери.
В окошке показалась гладко выбритая рожа.
— Спиной к двери на пол сел! Руки в дыру просунь и не балуй смотри.