— Вали их! — кричу я и выхватываю помповик, который до этого прятал под длинным плащом.
Грохот. Вспышки. Крики. Запах сгоревшего пороха пробивается сквозь вонь гнили и бензина. Мой взгляд выцепляет лобовое стекло «девятки». Оно разлетелось бриллиантовыми осколками от чьего-то меткого выстрела.
Я жму на спуск. Отдача бьет в плечо. Потом вижу Сиплого. Мудила дергается, трясется в неестественном танце. Превращается в кровавое решето. Рядом валятся на землю его парни. Кто-то ранен, а кому-то — уже трындец.
Это Егор и Цыган. Их работа.
Рядом корчится на земле, прямо в ледяной грязи, Ванька.
— Косой! Косой, не умирай, сука! — кричу я.
Он лежит на спине, смотрит в серое, низкое, равнодушное московское небо. Его глаза стекленеют. Губы шевелятся. Ванька хочет что-то сказать, но вместо слов на губах появляются розовые пузыри кровавой пены.
— Серега… — тихо, с хрипом говорит он. — Холодно… Как же холодно…
Я хватаю его за руку. Она ледяная. Грязь вокруг нас становится черной от вытекшей крови.
— Не уходи! — трясу за плечо, — Косой, держись! Скорую сейчас!
Мертвые глаза Ваньки вдруг фокусируются и смотрят прямо сквозь меня. С осуждением… Он поднимает голову, а потом отчетливо произносит:
— Сдохнешь сегодня, Серёга. Сдохнешь…
Я проснулся от собственного крика.
Резко сел на кровати. Жадно, со свистом, втянул ртом воздух. Сердце колотилось в грудной клетке так, что казалось, сейчас сломает ребра и вырвется наружу. Простыни из дорогущего египетского хлопка насквозь пропитались липким, ледяным потом.
В спальне царила идеальная тишина и полумрак. Климат-контроль беззвучно гонял очищенный, ионизированный воздух, поддерживая ровно двадцать один градус. Но в носу все еще стоял этот металлический, сладковатый запах пороховой гари и свежей крови.
Провел ладонью по лицу, стирая пот. Руки предательски дрожали. Тридцать лет прошло. Тридцать гребаных лет с той разборки в Тушино! А Ванька до сих пор приходит. И с каждым месяцем всё чаще.
Поднял взгляд.
В углу огромной спальни, там, где стоит уродливое дизайнерское кресло за сумасшедшие тысячи евро, сгустилась тень.
Косой. В той самой кожаной куртке, залитой кровью, с пробитым животом. Бледный, с синими, мертвыми губами. Молчит. Просто смотрит своими немигающими стеклянными глазами.
Дожили, твою мать. Теперь не только во сне его вижу. Совсем кукуха отъехала. Придётся идти все-таки к мозгоправу, сдаваться на таблетки.
— Пошел вон, — хрипло прошептал я.
Тень не шелохнулась. Осуждающий взгляд сверлил меня насквозь.
Рядом с ним из мрака медленно проступил еще один силуэт. Леха Цыган. В дорогом, безвкусно-ярком малиновом пиджаке.