В медпункт я зашёл без стука. Дверь, как всегда, чуть цепляла пол, и её пришлось дожать плечом. Внутри стоял знакомый запах йода и ещё что-то тёплое, больничное, въевшееся в стены за много лет. У окна под батареей теснились облезлые шкафчики с пузырьками, на подоконнике лежал термометр в футляре, а за столом сидел доктор. Он читал газету, уткнувшись в последнюю полосу с объявлениями.
— Здрасьте, Ренат Рамилевич, — сказал я.
Он даже не сразу поднял голову.
— Здрасьте, здрасьте, Дёмин, — отозвался он, всё ещё скользя глазами по строчкам. — Что, всё навоевался, гипс пришёл снимать?
— Пора бы, — ответил я.
Доктор вздохнул тяжело.
— Садись.
Я сел на табурет у стола. Табурет привычно качнулся на короткой ножке, но устоял. Доктор ещё немного повозил взглядом по газетной полосе, поцокал языком и недовольно буркнул:
— Вот женушка велела стиралку «Малютку» найти. А они стоят, блин… Как с ума посходили. Тут, понимаешь, человеку носки стирать надо, а у них в объявлениях будто не техника, а золото Колчака.
Он сложил газету, аккуратно, с каким-то почти церковным уважением к печатному слову, отложил её в сторону и наконец перевёл взгляд на меня.
— Ну давай, показывай, что у тебя там.
Я положил руку в гипсе на стол. Старый доктор осмотрел гипс, привычно провёл по нему пальцами, постучал костяшкой, потом заметил на серой поверхности остатки надписи. От букв почти ничего не осталось, только затёртый обломок.
— «…давайся». Это что у тебя, Дёмин, «сдавайся», что ли?
Я усмехнулся.
— Не продавайся.
Доктор поднял на меня глаза.
— Во-во. Это получше будет. А то сдающихся у нас и без тебя хватает.
Он потянулся к металлическому лотку, взял специальные ножницы и ловко поддел край гипса. Лезвия скрипнули, крошка посыпалась на стол, и по комнате сразу пошёл сухой меловой запах. Доктор работал уверенно, гипс расходился ровно, и рука постепенно будто возвращалась ко мне из чужого плена.
— Терпи, — сказал он. — Сейчас волосы будет выдирать…
— Я и не жалуюсь, — ответил я.
— Это правильно. Жалобщиков у нас тоже с перебором.
Ренат Рамилевич снял половинки гипса, отложил их в сторону и взял мою руку уже голую. Кожа под гипсом была бледнее обычного, подсохшая, чуть сморщенная, будто чужая. Но это было нормально — после такого соседства иначе и не бывает. Доктор покрутил кисть, посмотрел на запястье, на предплечье.
— Ну-ка, пошевели рукой.
Я сжал пальцы, разжал, повернул кисть. Движение сперва пошло туго. Доктор тут же перехватил ладонь, сам прокрутил сустав, ощупал осторожно, нажал в нескольких местах и кивнул.