И вот после этого пошел настоящий допрос. Живетьева несло так, что я не успевал запоминать ни события, ни фамилии. Вся надежда была на записи: мою и княжича. Досталось и «любимой бабушке», и «хорошему мальчику Коле», в отцовстве которого Живетьев однозначно признался. Выяснив все по нашему княжеству, Греков перешел на заговор императора против других княжеств, а потом и на заговор уже против императора, по поводу которого Живетьев успел сказать очень и очень много до момента прекращения действия зелий.
Он начал говорить все медленней и осторожней, а закончил вообще фразой:
— Сведения, полученные от лиц под алхимическими зельями, не могут считаться доказательствами. И вообще, вы обещали меня отпустить после того, как я признаюсь на камеру. Получили это вы обманом, тем не менее я помню, что вы, Алексей Дмитриевич, всегда выполняете свои обещания.
Живетьев опять потряс руками с блокираторами, которые можно было снять сразу после приема коктейля из зелий, в состав которого входило и блокирующее магию. И вот оно пока еще действовать не перестало. Понимал это и Греков, который снимал блокираторы с недовольной физиономией.
— Зря вы это затеяли, — презрительно бросил Живетьев, поднимаясь с пола и брезгливо отряхиваясь. — Хотя, возможно, мы согласимся выкупить у вас эти записи.
На мой взгляд, говорилось это явно для отвлечения внимания, потому что среди личной охраны князя и княжича оказалось слишком много людей, подчиненных даже не покойному Трефилову, а самому Живетьеву: кто — на Поводке, а кто — просто за деньги или услуги. Вот на них он и рассчитывал. Думал, выберется из машин и тут же свяжется со своими подручными, которые перехватят по дороге и Грекова, и Шелагина, а запись попросту сотрут.
Живетьев был уверен, что все пойдет по его плану ровно до того момента, как дверь машины открылась. Он еще успел пренебрежительно бросить: «Прощайте. Надеюсь, больше никого из вас не увидеть», как разглядел наружный пейзаж и попятился. Пришлось его довольно сильно пнуть, чтобы вылетел наружу. Летал он так себе: недалеко и быстро приземлился на четвереньки.
Поскольку интересного зрелища не предполагалось, дверь я закрыл, а машину направил прочь от Живетьева. Я еще невидимость добавил, потому что он за нами бежал и кричал, некрасиво разевая рот. Не то чтобы меня раздражала неэстетичность, но он мог привлечь тварей и к нам, а не только к себе.
Мои спутники молча переваривали услышанное. Подумать было о чем: заговор пустил корни очень и очень глубоко. Выкорчевывать их придется долго и болезненно. А еще однозначно менять текст клятвы: способом, использованным на Трефилове, можно снять кому угодно.