Подземелья становятся грязней, и стало быть, до выхода осталось всего ничего. Здесь, как ни странно, было куда мрачнее, нежели внизу. И стены гляделись не просто серыми, бурый лишайник, расползшийся по ним, казался этакими пятнами крови. Неровный потолок то тут, то там выставлял острые уступы, будто надеясь, что гости расшибут о них голову, а пол рисовал трещины, одну другой глубже. Ступишь – и расползется камень под ногами, рассыплется.
– Мы старались не обсуждать эту тему. Своего рода негласный договор, за который я была благодарна, поскольку даже ради Ясеньки не готова была лицемерить.
Она остановилась перед одной, особенно глубокой трещиной, разглядывая ее с немалым интересом.
– К слову, Довгарт относился к Затокину весьма, скажем так, неоднозначно. Пару раз он соизволил выразиться вполне определенно, и мне казалось, что Дубыня поддерживает отца, но опять же я не стала поддерживать тему. Я боялась потерять дочь. Возможно, слишком боялась… и ее супруг… сколь знаю, он был любимым учеником Затокина. Уже одно это… Признаюсь, я наблюдала за ним пристально, но он ничем, ни словом, ни делом, не дал понять, что представляет опасность. Клянусь, если бы я заподозрила, что он причинит Ясеньке боль, я бы… я бы совершила убийство.
Сказано это было спокойно, и его императорское величество поверил: совершила бы. И на убийство оно не было бы похоже, все же Одовецкая в достаточной мере умела и благоразумна, чтобы не стремиться на каторгу.
– Ясенька… она отнеслась с пониманием, хотя и посмеивалась над моей подозрительностью. Но я слишком хорошо знала, насколько мы, женщины, беззащитны. И я не хотела, чтобы мой ребенок испытал то же, что и я. Однако, подозреваю, что, когда мне выпало вернуться в Арсинор, Ясенька вздохнула с немалым облегчением. А я… мне стыдно, но я обратилась к человеку, которого полагала своим другом, чтобы он присмотрел, чтобы – если вдруг… хотя бы тень подозрения – отписал мне.
– И как? Отписал?
– Да. Незадолго до того… несчастья, – княгиня решительно переступила через трещину. – Я получила весьма странное письмо. Он извинялся, что тревожит, однако… Он писал, что в семье царят мир и благополучие, что Тихомир любит жену и во всем с ней соглашается, а она всецело поддерживает его в его устремлениях, и что именно это его и беспокоит. Он просил о встрече, и я собиралась отбыть, но…
– Встреча не состоялась?
– Он погиб при том пожаре. Поэтому, Сашенька, мне немного осталось, и будь так добр, спроси Таровицких. Я не желаю уходить в незнании. А правда – она порой крайне неприглядна, мне ли не знать. Однако без нее хуже, куда как хуже…