— Нужно зачистить следы. И побыстрее! — наставника понемногу начало трясти.
Ужас ситуации добрался до него только сейчас, сквозь броню отрицания, язвительности и пренебрежения к книжному миру.
«Убийство людей? Плевать. Неписи есть неписи. Автор вряд ли прописал им семью и глубокий лор. Иначе бы их богатый внутренний мир не хлюпал так мерзко у меня под ногами. Но вот сам факт преступления…»
— Если кто-то придет, увидит, узнает… Меня кинут в гребаную тюрячку. Нет, казнят. Уволят! А-а-а, все планы к чертям!..
«Что это за холодное жжение и глубокая боль в верхней части груди? Ах, так вот как ощущается животный страх. Когда все идет не по плану, летит к чертям, а ты бегаешь обезглавленной курицей и пытаешься собрать привычный мир с грязного пола».
Он дал себе пощечину. Ноль эффекта — просто тупой киношный штамп. Зато помог контроль дыхания. Медею понадобилась целая минута, чтобы вернуть привычное самообладание.
Паника прошла быстро, куда быстрее, чем любая из внезапных истерик отродья. К нему вернулось самообладание, а вместе с ним и привычная надменность игрока в стране неписей. Что за глупая паника? Когда он вообще стал ценить этот сунутый ему без спроса второй шанс? В конце-концов, всегда можно уйти из случайной, чужой жизни кучей способов, если у него ничего не выйдет. А пока, стоит убрать за собой, раз так сильно успел наследить.
— А мне всего-то хотелось воспользоваться знанием канона, — Медей с отвращением обошел кровавую лужу, попрыгал по чистым островкам каменной мостовой к ближайшему телу, принялся щупать его за пояс. Ага, кошелек!
— Тьфу! Семь оболов. Гребаный ты бомжара, не мог взять на дело собственные сбережения? Желательно с микрозаймом и кредитом на холодильник. Сделал бы доброе дело напоследок. А то одна мокруха.
Медей выпрямился и демонстративно вытер руку о каменную стену. Мертвый бандит перед ним отчетливо вонял, причем к смерти этот запах не имел никакого отношения.
К его двум подельникам он решил не подходить. Трупы лежали там, где их и настиг безмолвный заряд «Гинн Алу Сфагиазе» испуганного Медея. Тела лежали один над другим, точно ворох брошенного поверх кучи свежего мяса тряпья с раскинутыми вширь кукольно-желтыми руками. Ворошить то месиво он не стал бы ни за какие коврижки. Ни за какую лепту, если уж использовать местные названия.
Он обогнул натекшую с трех бандитов лужу по широкой дуге, после чего приблизился к последнему участнику гоп-стопа. Шикарный, дорогой хитон с пурпурными рукавами, породистое, благородное лицо не портит ни смерть, ни проломленная голова. Руки все еще сжимают драгоценный сверток. Тот самый, из-за которого Медей вообще поперся в гребаную подворотню.