— Старший лейтенант?
Флегматичное лицо Савушкина не изменило своего выражения, только в самых уголках губ мелькнула тень улыбки:
— Эх, проболтался раньше времени… Хотел сказать, как на работу выйдете… Но готовьтесь, Тимур Булатович… Скоро будем ваши новые погоны обмывать.
Марта вскочила, снова взгромоздила лапы на плечи Нариева. Её хвост бешено вилял, поясняя, как она радуется за новое звание друга. Он обхватив её шею протезом, потрепал по загривку:
— Да понял я, понял, что ты рада за меня!
Глядя на шумное веселье коллег, Артур Олегович невозмутимо продолжил:
— Протез вам поставят, насчет глаза тоже постараюсь устроить всё как можно быстрее. Расслабляться некогда. Кто, если не мы, работать будет?
Нариев, успокоив овчарку, со счастливой улыбкой взглянул в сторону окна. На Екатеринбург опускался синий январский вечер, загорались фонари.
— Пора нам, Артур Олегович. Я же ещё даже дома не появлялся… Марта, кстати, я все наши пельмени из челябинской морозилки забрал. Поехали ужинать.
Овчарка чуть склонила голову и подала ему лапу.
Тимур расправил кровать, сел на край, глядя на немецкую овчарку, свернувшуюся калачиком в кресле. У него на сердце была светлая и немного странная грусть. Он снова был дома, и снова — с собакой. История повторилась, и что делать с этим, он не знал. Как договориться со зверем, как достучаться до запертого в сознании человеческого «Я»?
Нариев сожалел, что упустил все возможности поговорить с любимой женщиной, сказать слова, давно вынашиваемые в сердце. Овчарка была хорошей. Она была, наверное, самой лучшей собакой на свете. Но что делать, если ему до боли, до ломоты в груди хотелось видеть Марту-женщину?
Откинув одеяло, Тимур лёг в постель и обернулся в сторону оборотня:
— Ну, что, Марта…. Странно вышла наша с тобой последняя встреча. Я про день, когда ты была — девушкой… Хороший был день. Начался с танцев и поцелуев, закончился дракой и перестрелками.
Овчарка приподняла голову, внимательно прислушалась.
— Что ты на меня смотришь? А? Что смотришь, Марта? Ты же там, внутри меня, понимаешь? Понимаешь ведь? — его рука коснулась области сердца.
Нариев осознавал, что опять слова какие-то не те, но ему важно было выговориться. Собака ждала, напряженно навострив уши.
— Извини за ту фразу… Которая про то, что я играл влюблённого. Ляпнул сгоряча. Мы, мужики, сначала — скажем, после — подумаем… Давай я тебе снова тебе скажу, а ты запомнишь, будто было на самом деле вот так… Целовал я тебя долго, потому что давно хотел это сделать. Вот и поцеловал. И ещё поцелую, — он замолчал, смутился. — Блин, как подросток себя чувствую.