— Значит, ты будешь помогать мне! Узнай, Ерема, кто ко мне рвется пуще остальных, но я хочу говорить с Караваджо, далее после обеда жду Гумберта с отчетом и пока токмо со стекольщиками, вечером жду Козьму Минина и тех мастеров-печатников, что удалось вытащить из Европы, да тех, что нашли в России. На завтра утром Василия Петровича Головина, пусть подготовит отчет по деньгам, — нагружал я Ермолая и видел, как он с каждым словом расстраивается.
И нечего расслабляться! Понимаю, что он хочет помять Фросю, посюсюкаться с сыном. Но все мы слуги, а многие так и рабы. Я слуга России, Ермолай мой раб, пусть и большими допущениями и вольностями.
— Что расстроился⁉ Давай-ка разомнемся, да шпагами помашем, иль вон, новеньких телохранителей давай проверю! — я улыбнулся и обратился к стоящей рядом и рассматривающей красно-зеленый тюльпан, Ксении. — Царица, посмотришь, сколь резв твой муж?
Сразу в голове родились несколько скабрёзных шуточек, но их я при Ермолае не озвучу.
Новичков проверил, не всех двенадцать, а лишь троих. Есть куда расти им, да и я не всепревозмагатор, пропустил несколько уколов затупленной шпагой. Благо фехтуем в защите, а то после одной такой тренировки, нужно было бы неделю лечиться.
Ксения отправилась по своим делам. И мне это нравится. Она деятельная натура и пусть тратит свою энергию на нужное дело. А у меня был вынужденный разговор. Прибыл тот, кого я игнорировать не могу, чревато. И не потому, что патриарха так же называют «государь», или что Игнатий имеет на меня серьезное влияние. Нет, даже напротив. Это я диктую ему свою волю. Но моя воля — это стратегия. А где же его оперативные решения, где действия? Ксения мне рассказала, что Игнатий в мое отсутствие не шипко активничал. А должен. Или у нас все гладко и четко в церкви? Или монастырские земли дают столь много зерна, что могут накормить всех голодных?
— Игнатий, а как там поживает митрополит Гермоген? — с порога начал я жесткий разговор.
Уже то, что я не назвал патриарха «владыко», что не испросил у него благословения, да и не воскликнул «Христос Воскресе», что нужно говорить и через три недели после Пасхи, многое говорило для патриарха. А еще и упоминание неугомонного Гермогена. Пусть сейчас этот деятель притаился, но именно вокруг его уже концентрируется некоторая оппозиция Игнатию, может и мне, но я пока не вижу признаков, чтобы Гермоген начал влезать в политические расклады.
— И чем я успел прогневать тебя, сын мой? — степенно говорил Игнатий, но было все же видно, что он взволнован, руки подрагивали и не от Альцгеймера.