— А вам не нужно ко мне обращаться, мои ответы вам ни к чему, а нужные вопросы я и без вашего участия сформулирую, — отвечал таинственный незнакомец.
Тимофей Листов не был туг умом, пусть и не блистал сообразительностью. Он понял уже немало. Во-первых обращение на «вы», как знал мужчина, свойственно скорее французам, даже поляки редко используют такие обороты. Во-вторых, слово «сформулирую» русский человек никогда не стал бы использовать. Ну и то, что в Пинске Листова завербовали иезуиты, говорило в пользу того, что с ним говорит именно представитель этого ордена. Еще и пренебрежение к иконе, названной «дощечкой с рисунком».
— Итак, наш друг Микеланджело, — имя Караваджо таинственный человек произнес как-то… на итальянский манер. — Он ни о чем не догадался?
— А о чем он может догадаться? — вопросом на вопрос ответил Листов, вопреки прозвучавшим ранее требованиям незнакомца.
— Вопросы от меня! — раздраженно потребовал иезуит.
— Он догадался или знает, кто я… что я… служу… — растерялся Тимофей.
— Я понял! — прервал незнакомец затянувшиеся поиски правильных определений, сущность которых — «предатель и шпион».
— Но икону царице передал безропотно? — спросил иезуит.
— Огладил ее, чуть ли на зуб не попробовал и отправил, — отвечал Листов.
Еще бы итальянец, соплеменник семейств Борджиа, Медичи, Сфорца и многих других искусных отравителей, не понимал, что предмет может быть отравлен. Получалось, что художник понял то, зачем именно его выпустили некогда из Пинска, и он противится, даже противостоит, делу отравления царя.
— Уговорите Караваджо на то, чтобы он передал икону и царю… — видя замешательство Листова, который стоял в единственном месте, которое хоть чуть освещалось догорающей лучиной, иезуит продолжил. — Она будет безопасной. Нужно снизить бдительность и художника и царя. Этот… царек весьма предупредителен, чтобы беспечно принимать подношения будь от кого, поэтому первые дары будут безопасны. Но ты, Тимофейка, смотри… знамо в чем вины твои за смерти русских посланников, которых ты своими руками резал в Пинске, земелька твоя тако же погореть может, да и ты сам жить не станешь, коли что. Ну, коль все будет добре, так золота тебе столько отсыплю, что и за две жизни не потратишь.
Листов понял, он уже давно принял, сломался, не помышлял иного, как работать на иезуитов. По крайней мере, именно сейчас, и благодаря предательству, живет в Кремле, ест от пуза, даже девку дворовую нашел себе на утехи, обещал жениться, а пока сено у царских конюшен то и дело мнет с девицей. Она служка при кухне, что так же может быть сильно полезным в делах многогрешных.