Работа для художников. Святая ложь, в которую мы обе верили, чтобы не чувствовать себя такими никчёмными.
— Ладно, — выдохнула я. — Кидай адрес. Но только извиниться! Всё!
— Ты моя спасительница! — Настя чмокнула в трубку и отключилась.
Я откинулась на подушку и закрыла глаза. Какое-то нехорошее предчувствие шевельнулось в груди. Но я списала это на усталость и запах кофе, который, кажется, уже въелся в мои лёгкие.
—
Утро было отвратительным.
Я проспала. Будильник, который я специально поставила на восемь, просто не услышала, потому что ложилась в два. Вскочила в половине девятого, с ужасом понимая, что до Жуковки (Жуковки! Это же элитный поселок, туда час пилить) мне минимум полтора часа.
Собралась за пять минут. Джинсы, свитер (мой самый приличный, серый, без дырок), волосы в хвост. Схватила Настин конверт, чудом не забыла проездной и вылетела пулей.
В метро меня укачало. Я тряслась в вагоне, держась за поручень, и чувствовала, как пахну не то ванильным латте, не то потом. И тот, и другой вариант были одинаково ужасны.
Потом маршрутка, потом ещё маршрутка, потом КПП с суровым охранником, который долго сверял мою фамилию со списком, косился на мою видавшую виды куртку и наконец пропустил.
Посёлок был… как в кино. Дороги ровные, как стекло, сосны выше домов, и дома — не дома, а дворцы. Я чувствовала себя героиней сказки, которая случайно забрела в запретный лес.
Нужный дом прятался за высоким забором из светлого камня и коваными воротами. Я нажала кнопку домофона, чувствуя, как сердце ухает в пятки.
— Слушаю, — раздался мужской голос. Низкий, усталый, без приветствия.
— Я… это… от Насти? — промямлила я. — Анастасии. По поводу собеседования.
Ворота бесшумно открылись.
Я шла по дорожке, выложенной плиткой, мимо идеального газона и кустов, подстриженных так ровно, что казалось, их подстригали по линейке. Дверь открылась раньше, чем я успела позвонить.
На пороге стоял он.
Высокий. Темные волосы чуть взлохмачены, будто он только что провёл по ним рукой. Глаза серые, холодные, как лёд на Волге в ноябре. Белая рубашка, дорогие часы на запястье, и тень небритости, которая делала его одновременно опасным и… красивым. Очень красивым. До мурашек.
— Вы не Анастасия, — сказал он. Это был не вопрос. Это был приговор.
— Я… — язык прилип к нёбу. — Я её подруга. У неё… ну, несчастный случай. Нога. Она в травме, — я протянула ему конверт, как щит. — Она просила передать извинения и вот это.
Он взял конверт, даже не взглянув на него. Смотрел на меня. Сверлил взглядом так, будто видел насквозь. До самого дна, до той самой восьмиметровой комнаты и бабы Зины.