Я был на грани, но держался, пока не услышал ее крик. Громкий, почти отчаянный, когда она кончила, содрогаясь в моих руках. Это сломало меня.
Вцепился в ее бедра, вошел глубже, по самые яйца и кончил, чувствуя, как волна удовольствия накрывает с головой, как все тело взрывается от этого освобождения. Мы задыхались, дрожали, прижавшись друг к другу, и эти три минуты были как вечность, где не было ничего, кроме нас.
Но потом раздался голос Матвея с улицы, звонкий, беспечный:
– Мам, ты где? Я проголодался!
Люба вздрогнула, ее глаза, еще затуманенные страстью, расширились от паники. Она быстро отстранилась, поправляя сарафан, натягивая его на плечи, пытаясь привести себя в порядок.
Щеки пылали, волосы были растрепаны, и я не мог отвести взгляд. Она была такой красивой, такой желанной, что я хотел снова притянуть ее к себе, несмотря ни на что.
Но она уже выбежала из комнаты, бросив на меня короткий взгляд – смесь смущения, страха и чего-то еще, что я не успел разобрать.
И вот я стою тут, один, с дрожащими руками, с рубашкой, которую не могу застегнуть, потому что пуговицы где-то на полу, а в голове – хаос. Я все еще возбужден, черт возьми, этот голод не утих, он только разгорелся сильнее.
Хочу ее снова, хочу чувствовать ее кожу, тепло, слышать ее стоны. Пять месяцев я жил, как монах, заглушая любые желания, но Люба… она разбудила во мне что-то, что я думал, давно умерло.
Не просто желание тела – желание быть рядом, защищать, держать ее в своих руках, видеть, как она улыбается.
За тонкой занавеской доносятся голоса. Люба говорит с Матвеем, ее голос мягкий, успокаивающий, но я слышу в нем легкую дрожь, как будто она все еще не отошла от того, что между нами было.
– Матвей, иди умойся, я сейчас кашу разогрею, – говорит она, и я представляю, как она улыбается сыну, как поправляет его растрепанные волосы.
– А где Арсений? – спрашивает мальчишка, и я замираю, чувствуя, как кровь приливает к лицу. – Он обещал показать, как узлы вяжут!
Кашляю, пытаясь собраться. Надо выйти, сказать что-то, сделать вид, что все нормально, что я не только что перевернул ее жизнь и свою с ног на голову. Но тело все еще помнит ее, каждый изгиб, каждый вздох.
Сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь, и наклоняюсь, чтобы собрать пуговицы с пола. Они блестят в свете солнца, пробивающегося через окно, как маленькие напоминания о том, что я натворил.
Я не жалею. Ни о чем.
Но я знаю, что это было слишком быстро, слишком безумно. Люба – не просто женщина, которую можно взять и забыть. Она мой огонь, который я, пожарный, должен был уметь тушить, но вместо этого подбросил дров. И теперь этот огонь горит во мне, и я не знаю, как с ним справиться.