Воланд держался левее и чуть сзади. Без команды. Я даже не оборачивался — слышал его дыхание и шорох мокрой травы под тяжёлыми лапами.
Примерно через полчаса мы вышли к краю болотной низины. Тут дождик уже не моросил, а висел в воздухе тонкой водяной моросью — не то оседал, не то поднимался от мха обратно. Комары ещё не проснулись, но какая-то мелкая мошкара уже вилась серым облачком над водой, и я накинул на голову капюшон поглубже.
Капище обнаружило себя не сразу.
Сперва я заметил три замшелых камня, поставленных так, что их ни за что не примешь за природный завал — один лежит плашмя, два наклонены к нему, и в просвете между ними темнеет что-то вроде неглубокой ниши.
Подойдя ближе, я разглядел, что камни утоплены в землю глубже, чем казалось. Похоже, это просто знак, и не более того. Что-то, типа маяка.
Настоящее капище располагалось дальше, на сухом островке, поросшем кривыми низкорослыми берёзами.
Едва я миновал камни, как на меня вдруг навалилась вязкая усталость — такая, что хотелось сесть прямо в мокрый мох и прикрыть глаза хотя бы на минуту.
Я сжал зубы и принялся считать шаги, глядя строго под ноги.
На девятнадцатом шаге накатило ощущение чужого, пристального взгляда между лопаток — не враждебного, но очень внимательного, как будто тебя разглядывают через увеличительное стекло и прикидывают, а годишься ли ты и на что.
Двадцатый шаг я сделал с трудом, словно продираясь сквозь воду, и тут же всё наваждение исчезло — и усталость, и взгляд.
Я стоял на островке под деревьями, а прямо передо мной чернел провалом вход.
Не пещера — скорее, углубление под корнями рухнувшей когда-то сосны или ели, укреплённое по краям всё теми же замшелыми камнями. Оттуда тянуло холодом и запахом сырого камня — не затхлым, а именно таким, как пахнут старые погреба, со стенами, сложенными из плитняка.
Я оглянулся. Воланд сидел ровно на границе островка — шаг назад, и он уже в болоте, шаг вперёд — и здесь. Но он не шёл. Ждал.
— За мной, — сказал я негромко, и пёс мягко, по-волчьи ступая, приблизился, но всё равно держался чуть поодаль — не тёрся о ногу, не скулил, а будто нёс невидимый караул.
Внутри капища было сухо — непонятно, как, если учесть, что над головой лишь сплетение корней и мох. Но земля под ногами оказалась плотной, и от неё шло едва заметное тепло.
Я достал из рюкзака свечной огарок и зажёг. Огонь дёрнулся, но выровнялся — значит, тяга есть, не задохнусь.
Та фигня, которую Агриппина называла «алтарём», представляло собой плоский камень, вросший в землю у дальней стены. На нём — ничего нет. Пусто. Но стоило мне поднести свечу поближе, как на его поверхности камня проступили выбитые когда-то давно линии — спирали, круги и что-то ещё, напоминающее схему русла реки с притоками.