— Как тебя звать? — задал я вопрос. — И кто-нибудь, принесите ей простыню или что-то вроде того, неприлично же!
— Ахмара, — представилась она. — Восемьдесят третья дочь Ахмара Внушительного, младшего хакима Полей Пламени.
Один из абордажников сбегал в госпиталь и принёс простыню, в которую и обернулась ифрит.
— Сейчас мы с тобой, Ахмара, сходим к алтарю, посвящённому богу Зелу, — сообщил я ей. — И там ты принесёшь клятву, но не мне. Принесёшь клятву верности идеям Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, а также самой Коммуне. На двадцать лет.
— Кто эти боги? — напрягшись, спросила ифрит.
— Ха-ха! — хохотнул Аршанин.
Его поддержали абордажники, а Елизавета лишь слабо улыбнулась, продолжая держать вилку в боевой готовности.
— Это не боги, а давно мёртвые люди, — пояснил я. — Великие, кто бы и как к ним ни относился.
— Я не могу служить мёртвым, — покачала головой Ахмара.
— Так я и не говорю тебе служить им, — усмехнулся я. — Я говорю тебе, что ты будешь служить их идеям. А также Коммуне — государству, растущему на руинах мёртвого мира. Идём.
Алтарь стоял на палубе — там же, где и упал. Зел, пока что, никак не показывал себя, сидит, наверное, ждёт подходящего времени…
— Встань перед алтарём на одно колено, — велел я ифриту.
Она выполнила требуемое и посмотрела на меня в ожидании дальнейших инструкций.
— Я, Ахмара, восемьдесят третья дочь Ахмара Внушительного, младшего хакима Полей Пламени, вступая в ряды Ополчения Советской Коммуны, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников… — начал я зачитывать из смартфона воинскую присягу СССР. — Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Советскому Правительству…
— Я не могу дать такую клятву!!! — возмутилась Ахмара. — Это клятва верности!
— Тогда мне сразу в голову выстрелить или лучше в живот, чтобы помучилась? — вытащил я обрез.
Ифрит опустила голову и задумалась. Похоже, что жить она хочет очень сильно.
— На двадцать лет? — спросила она.
— На двадцать лет, — кивнул я.
— Ладно… — неохотно ответила она.
— Тогда повторяй за мной: Я, Ахмара, восемьдесят третья дочь… — начал я.
— … Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся, — закончила Ахмара.