— Что с вами, Валериан Витольдович! — испугалась Лиза.
— Ничего, — успокоил я. — Просто на душе хорошо. Я жив, рана не беспокоит, меня накормили, а рядом сидит девушка неизъяснимой красоты. Отчего не радоваться?
Лиза раскраснелась.
— Я тоже рада, — говорит, придя в себя. — Хотя раньше плакала. Как узнала, что вас ранили…
Договорить она не успевает. Дверь распахивается, в палату входят двое в мундирах военных чиновников. Один из них грузен, у второго — очки с круглыми стеклышками. Знакомые лица! Загряжский Филипп Константинович, начальник госпиталя, и Николай Нилович Бурденко, главный хирург Белорусского фронта. При виде посетителей Лиза вскакивает.
— Покормили? — интересуется у нее Загряжский.
— Да! — отвечает Лиза.
— Тогда оставьте нас!
Лицо Лизы выражает недовольство, но спорить она не решается; молча забирает поднос и скрывается за дверью. Гости подходят к койке.
— Здравствуйте, Филипп Константинович и Николай Нилович!
— И вам здравствовать! — бормочет Бурденко, по-хозяйски устраиваясь на стуле. Загряжский остается стоять. Ай-ай-ай! Никто стульчик начальству не поднес. В моем мире такого бы не простили, а здесь почти генерал стоит и не выражает недовольства.
— Как чувствуете себя, Валериан Витольдович? — продолжает Бурденко.
— Хорошо.
— Голова болит?
— Ночью было. Но я справился. Вот этим.
Протягиваю руку и зажигаю над ладонью свечение.
— Все ваши фокусы, — бурчит Бурденко. Хирург-практик, он со скепсисом относится к чудесам. Я его понимаю — сам такой. Но что есть, то есть. — Посмотрим! — Бурденко достает из кармана слуховую трубку. — Нуте-с…
В следующие пять минут меня выслушивают, выстукивают и щупают. В завершение Бурденко разматывает на моей голове бинт и исследует операционный шов.
— Странно, — бормочет под нос. — Оперировал третьего дня[4], а рана почти зажила. Воспаления нет. Удивительно.
Благоразумно молчу.
— Неплохо, очень даже неплохо.
Бурденко бинтует мне голову обратно.
— Мне можно вставать? — интересуюсь.
— Что вы! — Бурденко крутит головой. — После проникающего ранения в мозг? Осколок я достал, отверстие в черепе закрыл, рана заживает, но что там внутри, неизвестно. Мозг — темное дело. Постельный режим, голубчик! Причем, строгий.
— Благодарю, Николай Нилович! Спасли вы меня. Можно сказать: вырвали из лап смерти.
Звучит пафосно, но здесь этого не стесняются.
— Это мой долг, Валериан Витольдович! Что вам объяснять? Сами оперируете, — он встает и поворачивается к Загряжскому. — С вашего позволения удалюсь. Раненый попечения не требует, а у меня дела.
— Спасибо, Николай Нилович! — благодарит Загряжский.