— Спасибо, — прошептала бабушка. Голос её был хриплым, еле слышным, но глаза ясными. — Спасибо, сынок.
Я кивнул. Задерживаться было нельзя. В микроавтобусе шестеро ждали помощи, и каждая секунда работала против них.
— Двуногий, — передал Фырк. — Сирены. Слышишь?
Вой нарастал из тумана — далёкий, но стремительно приближающийся. Скорая. Одна, судя по тональности. Из Покрова, сорок минут по трассе, — диспетчер не соврал.
Я продолжал фиксировать дренаж, наматывая ремень вокруг авторучки и прижимая к коже бабушки, когда старенькая «Газель» с красными крестами на бортах вылетела из тумана и затормозила на обочине, разбросав из-под колёс веер грязной воды. Задние двери распахнулись, и из кузова выпрыгнули двое — фельдшер и санитар, оба в оранжевых жилетах, с укладками в руках.
Старший фельдшер — мужик лет пятидесяти, крупный, с обветренным лицом и седыми усами, в которых застряли крошки от наспех проглоченного бутерброда, — увидел меня первым.
Картинка, которую он увидел, была, надо признать, специфической. Мужик в мятой гражданской куртке, без перчаток, по локоть в крови, торчит из разбитого окна легковушки и что-то делает с грудной клеткой пожилой пациентки. Из груди пациентки торчит авторучка.
Реакция фельдшера была предсказуемой, профессиональной и абсолютно правильной.
— А ну отошёл от машины! — заорал он, бросаясь ко мне с укладкой наперевес. Лицо его побагровело, усы встопорщились, и весь он напоминал бульдога, увидевшего чужого на своей территории. — Руки убрал, мать твою, ты что творишь⁈
Он уже протянул руку, чтобы схватить меня за плечо и оттащить. Хватка у него была, как у анестезиолога со стажем: железная и бескомпромиссная. Ещё секунда, и он бы дернул меня на себя, как пробку из бутылки.
Я выпрямился.
Медленно, полностью, развернув плечи. Вытер руки друг о друга одним быстрым движением. Посмотрел фельдшеру в глаза.
И включил голос, отработанный годами в реанимациях двух миров: низкий, ровный, с металлическим дном, и каждое слово в нём звучало как диагноз — окончательный, обжалованию не подлежащий.
— Стоять, — сказал я. — Я мастер-целитель Разумовский. Диагностический центр Мурома.
Фельдшер замер. Рука, протянутая к моему плечу, повисла в воздухе.
В иерархии Империи мастер-целитель для рядового фельдшера — генерал для сержанта. Три ступени вверх по лестнице, пропасть в квалификации, и неподчинение — дисциплинарный трибунал.
Я видел, как информация прошла по нервным путям фельдшера, как зрачки дернулись, как расправились плечи и изменилась осанка.
— У пациентки закрытая травма грудной клетки, напряжённый пневмоторакс справа, — продолжил я, не меняя тона. — Проведена экстренная декомпрессия. Гемодинамика стабилизирована, сатурация растёт. Водитель мёртв, травма несовместима с жизнью. Готовьте инфузию, катетер зелёный, капайте волювен, обезболивание по протоколу. Выполнять.