Интересы матушки Жданки представлял Сергей Фомич, он срочно приехал из долины Трёх озёр, чувствовался отрицательный настрой мужчины и явно промытые кем-то мозги. Женщина же была на взводе, с её губ уже готовы были сорваться слова, которые после невозможно было бы вернуть обратно.
Я молчала… понимала её как мать — она потеряла дочь и слова всё равно будут сказаны. И всё же была неприятно удивлена тем, что по слухам я поддерживала связь с иноверцами и отдала «бедную девочку католикам на истязание».
Не стала ожидать проклятий в свой адрес, понимая, что, выгнав эту семью из имения, наживу ещё большее количество врагов. Все они слишком многое знали про нас.
— Это вещи вашей дочери, посмотрите внимательно?
На столе лежало то, что мы нашли в комнате Жданки, в том числе и маленькая коробочка из бересты. Лукерья остановившимся взглядом смотрела на мой стол, а потом стала тихо подвывать. Тянула на одной ноте смотря на стол, будто видела умершую дочь.
Сергей Фомич пытался её успокоить, но тщетно.
— Если вы сейчас не успокоитесь, то я попрошу вашу семью покинуть имение в течение суток.
— Я хочу вернуться домой в Россию! Вы обязаны нас туда отправить.
— Возвращайтесь, я не звала вас сюда, вы сами приехали.
Мой голос был спокоен.
— Но Александра Васильевна продала дом в Муроме!
— Продала, потому что это был её дом. Почему вы не купили себе жильё, получая жалованье, скопив серебро, вы могли это себе позволить.
И в кабинете вновь воцарилась тишина. Женщина вдруг осознала, что ехать ей некуда, и в России её никто не ждёт, и вряд ли её семья последует за ней. Потому как супруг не зашёл в кабинет вместе с ней; в мучительном ожидании он остался в кузне вместе с сыном.
— Итак, я повторяю свой вопрос, это вещи Жданки?
Женщина прежде всего схватила коробочку, которую сама выбирала для дочери перед отъездом из Мурома. Она неловко, будто приседая, двигалась по кабинету. Была диким зверьком, загнанным в капкан, злым и опасным. Я не узнавала в ней ту Лукерью, которую встретила когда-то в Подмосковье. Волосы были убраны чёрным платком, который покрывал даже лоб, чёрное бесформенное платье скрывало исхудавшую фигуру.
На груди болтался на шнуре православный крест. Вытянувшееся лицо выражало не грусть, нет. Неприкрытая злоба в глазах оттолкнула, наверное, от неё даже родню.
«матушка Антония, исправно несёт службу», — мелькнула вдруг мысль. Вот откуда ветер дует.
— На память о моей доченьки… заберу. Не отдам, сама покупала.
Ни слезинки, просто шипение какое-то изо рта с узкими губами.