— Последний саркофаг, Махмуд! — крикнул Абу Марван. — Самый ценный!
Статуя бога Эшмуна, покровителя Сидона, была тяжёлой — почти двести килограммов бронзы и золота. Четверо мужчин с трудом втащили её в кузов грузовика.
— Куда везём? — спросил водитель, заводя мотор.
— Сначала в Дамаск, к Абу Фарису, — ответил Самир, вытирая пот со лба. — Он переправит в Стамбул. А оттуда — самолётом в Швейцарию.
— А если на блокпосту спросят?
— Скажешь — стройматериалы для сирийской базы в Захле. Документы при мне.
И грузовик медленно тронулся по изрытой снарядами улице, огибая воронки и груды битого бетона. В кузове, под грубым брезентом, покоились сокровища, пережившие финикийцев, римлян, крестоносцев и османов — но не сумевшие пережить одну одну ночь из восьмидесятых.
Абу Марван обернулся на темный силуэт музея.
— Жаль, конечно…
— Что жаль? — хрипло спросил Халиль.
— История всё-таки.
Самир усмехнулся в темноте.
— История не кормит, брат. А швейцарские франки кормят.
Грузовик растворился в предрассветной мгле, держа путь к сирийской границе. В опустевшем музее ветер гулял по залам, где ещё вчера покоились свидетельства трёх тысячелетий человеческой цивилизации. А утром, когда канонада окончательно стихла и первым в музей вошёл старый сторож Абу Юсеф. Увиденное же заставило его рухнуть на колени — сокровища Ливана исчезли в хаосе войны, оставив лишь пустые витрины и эхо шагов мародёров в коридорах истории…
Пашка вернулся с похорон бабушки три дня назад — и словно часть его души осталась там, в промерзлой земле. Он ходил на построения, выполнял команды, отвечал на вопросы преподавателей, но делал всё это как заводной механизм. Лица на нём не было — только пустые глаза и какая-то пугающая отрешённость. Оно и понятно — бабушка заменила ему мать. С младенчества растила, ставила на ноги, была единственным по-настоящему близким человеком в этом мире.
Мы с Колей и Лёхой поддерживали его как могли. В казарме тихонько подкладывали ему свои банки сгущёнки — сам он почти не притрагивался к пище. А во время самоподготовки помогали с конспектами, когда видели, что он просто сидит и смотрит в одну точку. На построениях же старались встать рядом, чтобы подсказать команду. А Коля незаметно заправлял Пашкину койку по уставу, когда тот забывал.
Настроение у всех нас четверых было тоже мрачное. Смерть его бабушки обрушилась как гром среди ясного неба — ещё недавно, перед зимними каникулами, Пашка рассказывал, как славно провёл новогодние праздники, как пельмени лепили, как в филармонию ходили. А теперь всё так внезапно оборвалось… Мне было тяжело на него смотреть. Терять самых близких людей — испытание не для слабых. Часть человека ломается навсегда, мне ли не знать… И когда видишь, как твой друг превращается в тень самого себя, понимаешь всю хрупкость бытия. Сегодня человек есть, завтра его нет — и остаётся лишь пустота в сердцах тех, кто любил.