Мюллер кивнул, его сознание, ограниченное логикой и прямолинейностью, не видело дальше собственной выгоды. И Мюллер, как любой хищник, всегда выбирал наиболее удобные версии, которые могли бы принести ему выгоду, не подозревая, что он лишь ест с руки того, кто его приручил.
— Мне нужно больше, Клячин. Срочно! Вы сказали, что отец Витцке был слишком хитер и создал дьявольски сложную схему доступа. Часы, эта чертова предательница Книппер… Что ещё⁈ Каковы остальные доказательства, по которым «представитель» будет опознан?
Клячин лишь развел руками, на его лице застыла непроницаемая маска неведения. Он знал, как выглядит ложь, и умело её подавал.
Мюллер внимательно изучал Клячина, пытаясь уловить хоть малейшую фальшь. Но лицо Клячина было непроницаемым.
В этот момент чекисту вдруг вспомнилась их первая встреча в Хельсинки — тот тщательно спланированный спектакль, инсценированное «покушение» на фашиста во время приема. Это была виртуозная игра, где каждая деталь, каждое движение продумано до совершенства.
Клячин, изображая советского агента, «пытался» выстрелить в Мюллера. Он, хладнокровный убийца и отличный стрелок, знал, что делает. Целясь не в Мюллера, а в пространство рядом с ним, он рассчитал траекторию пули так, чтобы она обязательно царапнула Алексея. Но мальчишка удивил чекиста. Он, ведумый то ли идиотским благородством то ли своими собственными просчетами, кинулся спасать Мюллера.
В любом случае, затея Клячина не просто воплотилась, она дала два результата. Первое — сложился прецедент «спасения» Мюллера Алексеем. Второе — люди Генриха начали «погоню» за Клячиным.
Второй момент, конечно, веселил Николая Николаевича безумно. Люди Мюллера быстро нашли «злодея», искренне списав это на свой профессионализм. Им даже в голову не пришло, что чекист просто-напросто «позволил» им себя обнаружить в одном из переулков. Начались допросы — жесткие, но предсказуемые. Клячин этого ждал, он к этому готовился.
Пытки были недолгими, расчетливыми, необходимыми лишь для «легенды». Николай Николаевич не собирался сдохнуть в руках гестаповцев. Цель была не в этом.
В нужный момент он сам начал говорить, «признаваясь» в том, что является чекистом, преследующим Витцке. Он «рассказал» об архиве, о драгоценностях, о «желании» Алексея разбогатеть, искусно вплетая полуправду в паутину лжи. Он подал это так, чтобы Мюллер, недалекий фанатик, которого Клячин именно таким и считал, несмотря на репутацию фашиста, поверил в его «перевербовку» и в то, что Николай Николаевич теперь — полностью подконтрольный инструмент.