— У меня есть ордер, подписанный лично прокурором и одобренный канцелярией Его Императорского Величества, — Дмитрий достал лист гербовой бумаги и продемонстрировал его Волкову. — Вы обвиняетесь не в семейных дрязгах, князь. Вы обвиняетесь в хищении государственных средств в особо крупных размерах, подлоге документов и поставке гнилого зерна для нужд армии.
Тишина в церкви стала оглушительной. Даже свечи, казалось, перестали трещать.
Лицо Волкова посерело.
— Это… это клевета, — прохрипел он. — Это козни врагов. Я честный человек!
— Честный? — Дмитрий достал из папки еще один документ. Я узнала его. Это была копия накладной, которую я помогла расшифровать, сидя ночами над бумагами в кабинете Дмитрия. — Вот накладные за прошлый месяц. По документам вы поставили в гарнизон три тысячи пудов отборной пшеницы. По факту — полторы тысячи пудов смеси с опилками и плесенью. Разница в сумме осела на счетах подставной конторы в Одессе, которая, как мы выяснили сегодня утром, принадлежит вашему управляющему. А тот, будучи допрошенным час назад, с радостью сдал вас, чтобы скостить себе срок.
Волков пошатнулся. Он бросил быстрый взгляд на меня. В его глазах читалось непонимание: как? Откуда?
— Елена Викторовна очень помогла следствию, — словно прочитав его мысли, сказал Дмитрий, кивнув в мою сторону. — Её знания бухгалтерии и ваша неосмотрительность, когда вы держали её в своем доме, сыграли злую шутку. Она видела эти книги. Она поняла схему. И она дала показания.
— Ты… — Волков посмотрел на меня с такой ненавистью, что, если бы взгляды могли убивать, я бы упала замертво. — Змея! Я пригрел тебя, а ты…
— Ты не пригрел меня, Александр, — ответила я, и мой голос был твердым. — Ты пытался меня использовать. Сначала как игрушку, потом как инкубатор. Ты думал, что я глупая крестьянка Арина. Но ты забыл, что даже у крепостной есть душа и ум. Ты проиграл не мне. Ты проиграл своей жадности.
Волков затравленно огляделся. Полицейские смыкали кольцо. Выхода не было. Его мир, построенный на лжи, родословной и насилии, рушился прямо здесь, у алтаря.
— Я дворянин! — взвизгнул он, теряя остатки самообладания. — Вы не имеете права! Я требую суда чести!
— Суд будет, — холодно пообещал Дмитрий. — Но не чести. Уголовный суд. Кандалы, Александр Николаевич. И каторга. За кражу у армии во время, когда страна нуждается в ресурсах, по головке не гладят. А за попытку похищения ребенка и нападение на женщину мы добавим отдельным пунктом.
Дмитрий кивнул своим людям.
— Взять его.
Двое городовых шагнули к князю. Волков попытался оттолкнуть их, но его грубо развернули и заломили руки за спину. Щелкнули наручники — звук, ознаменовавший конец его эпохи в моей жизни.