— Ты? — легка на помине, ворвалась она в гостиную. — А где Вальтер?
— Готовится произнести последнее слово подсудимого, — ответил я.
— Какое еще — последнее слово? — опешила пани Радзивилл, видать, мысли ее были уже на подходе к острову Эллис, где американские миграционные власти встречали прибывающих в Нью-Йорк.
— Надеюсь, что на Страшном суде предоставляют такую возможность. Как писал русский классик: «но есть и высший суд, он недоступен звону злата…».
— Кстати, а где золото? — деловито осведомилась она, не став уточнять, что именно произошло с полковником.
— Вот! — сказал я, выкладывая на роскошно инкрустированный ломберный столик слиток. Один единственный.
— И это все⁈ — изумилась Доминика. — А остальные где⁈
— В Караганде, — отрезал я и пока она хлопала глазами, не врубаясь в соль хохмы, пояснил: — Пани Радзивилл, это золото принадлежит советскому народу. Отдавая вам этот слиток, я иду на преступление… Короче, пани, бери, что дают и дуй отсюда, пока не перекрыли все дороги. Паспорт надежный у тебя есть?
— Да, на имя Сельмы Свенсон, жены шведского дипломата, — проговорила она растерянно.
— Так вот, фру Свенсон, садись в автомобиль своего суженого и катись к советско-финской границе. Сумеешь добраться до Стокгольма, твое счастье. А больше мне тебе предложить нечего.
Она поняла. Кивнула, забрала слиток и вышла из комнаты. Больше в доме полковника мне нечего было делать. Я вышел в прихожую. Услышал, как Доминика зовет горничную, а когда открыл дверь и переступил порог, раздался выстрел. Кто в кого стрелял, уточнять не стал. Спустился с крылечка во двор, отворил калитку и оказался на улице. Завел кюбель и покатил к автомастерским, где должен был оставить машинку с золотым слитком для Ганса под сиденьем. Не успел я проехать и километра, как мимо меня с ревом пронесся знакомый «Опель Капитан». Ну что ж, как и следовало ожидать, «жена шведского дипломата», застрелив единственную свидетельницу, кинулась в бега.
— И где же ты шляешься? — пробурчала Марта, когда я нырнул к ней в теплую постельку.
— Тебя, между прочим, тоже дома не было, — напомнил я.
— У меня — служба.
— И у меня… Кстати, что там у вас слышно?
— Переполох. После смерти Фрица Тодта, в феврале, нас передали в ведомство Альберта Шпеера, а у него с Гиммлером не слишком теплые отношения. Вот фон Штернхоффер, едва приехав, и затеял у нас проверку.
— Будь осторожна, милая! — проговорил я с искренней тревогой. — Ведь если сопоставят крушение эшелона с тем, что ты отправляла порожняк на Клайпеду…
— Я здесь ни причем! — отмахнулась она. — За то, что последний вагон оторвался от состава отвечают железнодорожные власти.