Я взял перо. Написал ответ:
«Владивосток. Чичагову. Получено. Прошу продолжать наблюдение в обыкновенном порядке. Особо отслеживать выход и возврат соединений. Дополнительно прошу через консулов в Нагасаки и Хакодате собрать сведения о приёмке угля и боеприпасов в названный период. Доклад еженедельно. Гродеков».
Положил перо. Перечитал. Подержал.
Вызвал Артемия:
— На телеграф. Соломину пусть зашифруют по нашему ключу с Николаем Михайловичем.
Артемий молча принял лист, унёс.
Я остался один в кабинете.
Восемь утра. Темнота за окном начинала рассеиваться: серый, ватный, неподвижный зимний рассвет. На улице никого, только дым над печными трубами стоял прямо, как столбы. Слышно было, где-то далеко, в стороне Хабаровских высот, звякнул колокол ранней обедни.
Я подвинул к себе лежавшую на столе папку с обыкновенной утренней почтой (два прошения от вдов офицеров о пенсиях, представление от штаба Уссурийского казачьего войска о наградном списке за нижний девятьсот второй год, докладная от хабаровского полицмейстера о порядке в новогоднюю ночь: «происшествий значительных не было, кроме шести случаев бытовых драк и одного ножевого ранения у трактира Богомолова на Барановской») и принялся за работу.
Утро шло обыкновенно. По уставу. По кругу. Я уже знал каждый из этих жанров наизусть. Знал, какой формулой ответить на представление. Знал, какую резолюцию написать на прошение вдовы. Знал, как назначить расследование по ножевому, не назначив его шумно. У меня в голове за три года выстроилась машина, которая работала ровно, без сбоев, и в большую часть утра я работал почти не думая, просто пропуская через себя бумагу, как мельница пропускает зерно.
Это мне нравилось.
Это было то самое спокойствие, которое я в моей советской жизни знал в самые последние месяцы перед девяностым третьим годом, когда я ещё командовал частями и ещё знал, что я делаю и зачем. Спокойствие занятого человека. Спокойствие, у которого работа.
К десяти я был на половине стопки. Соломин принёс ещё чая. Я попросил передвинуть приём Бачурина на завтра: у меня после Селиванова шла Чичаговская сводка по флоту, и я не хотел рвать концентрацию. Соломин записал, ушёл.
Без четверти одиннадцать постучал Селиванов.
Селиванов за прошедший год стал командующим войсками Приамурского военного округа. Должность была выделена из моего генерал-губернаторства специально под него, после моего рескрипта. Он остался при мне не как начальник штаба, а как самостоятельный военачальник с особыми полномочиями. На бумаге это смотрелось некоторой странностью; на деле мы с ним работали ровно так же, как и раньше, только теперь у Селиванова был свой приказ за своей подписью, и он мог самостоятельно направлять подчинённые ему войска, не оглядываясь каждый раз на меня.