— Нам даже лучники не потребуются, — тихо произнес Айрам, поглаживая торчащую над плечом рукоять меча. Его темные глаза горели, а запах говорил о решимости. — Их всего-то десяток. Мы и вдвоем запросто прорвемся.
Гаул поднял вуаль; само собой, так же поступили и Байн с Чиад, державшиеся со стороны Фэйли.
— Никаких лучников и никаких прорывов, — распорядился Перрин. — И никаких копий, Гаул.
К Девам он обращаться не стал — они все равно слушались только Фэйли. А она все не могла оторваться от своей уздечки, даже головы не поднимала.
Гаул опустил вуаль и покачал головой. Айрам разочарованно насупился.
Перрин снова повернулся к салдэйцам. Зная, что его желтые глаза порой пугают людей, он старался говорить как можно мягче:
— Мое имя Перрин Айбара. Думаю, Ранд ал’Тор захочет меня видеть.
Бородатый малый — единственный, кто не держался за меч, — слегка поклонился в седле:
— Лорд Айбара, я подлейтенант Вилнар Барада, присягнувший мечом лорду Давраму Баширу. — Последние слова он произнес с нажимом. Но упорно не смотрел на Фэйли. Та, услышав имя отца, тяжело вздохнула и сердито покосилась на игнорировавшего ее Вилнара. — Согласно приказу лорда Башира… и лорда Дракона, — добавил офицер, будто поразмыслив, — ни один благородный господин не может войти в Кэймлин в сопровождении более чем двадцати воинов или пятидесяти слуг.
Айрам заерзал в седле. Во всем, что касалось чести Перрина, он был еще более щепетилен, чем Фэйли, а это говорило о многом. Правда, благодарение Свету, Лудильщик не обнажит меча без приказа.
Перрин обернулся и сказал через плечо:
— Даннил, отведи людей на луг — помнишь, мы его проходили, он милях в трех отсюда? — и разбей там лагерь. Ежели заявится какой-нибудь фермер и примется жаловаться на потраву, отсыпь ему золота. Скажи, что мы возместим все убытки. Айрам, ты пойдешь с ними.
Даннил Левин, тощий как жердь малый с густыми усами, коснулся лба — он вечно так поступал, хоть Перрин и говорил, что вполне достаточно простого «хорошо» или «будет сделано», — и немедленно принялся разворачивать колонну в обратном направлении. Айрам набычился — он не любил разлучаться с Перрином, — но ничего, разумеется, не сказал. Порой Перрину казалось, что в лице бывшего Лудильщика он заполучил волкодава. Человек не должен вести себя так, но что тут поделать — Перрин не знал.
Перрин опасался, что Фэйли воспротивится отправке двуреченцев в лагерь и потребует соответствующей его так называемому высокому положению свиты — чего доброго, и вправду захочет взять с собой полсотни сопровождающих, но она свесилась с седла и принялась тихонько переговариваться с Байн и Чиад. Прислушиваться Перрин не стал, хотя все равно разбирал некоторые слова. Говорили они о мужчинах и, судя по тону, потешались. Женщины, ежели говорят о мужчинах, всегда или смеются, или сердятся. А ведь это из-за Фэйли он взял с собой всех этих людей, да еще и знамя. Точно из-за нее, хотя Перрин так и не понял, как она его уломала. В фургонах ехали слуги, мужчины и женщины в самых настоящих ливреях, с изображением волчьей головы на плече. Ладно беженцы, тем деваться некуда, но даже двуреченцы вовсе не находили это зазорным, даже гордились.