Да и сама лощина изменилась, и теперь они втроем находились в ее центре, а не с краю. Подле головы Ранда воздвигся серый каменный цилиндр трех спанов высотой и в полный шаг толщиной, испещренный сотнями, если не тысячами глубоко высеченных схем и значков — букв какого-то языка, которого он не понимал. Дно лощины было вымощено белым камнем, ровным, как пол, отполированным чуть ли не до блеска. К краю лощины концентрическими кольцами поднимались широкие высокие ступени по-разному окрашенного камня. И у окоема деревья стояли почерневшие и перекрученные, словно там отбушевала огненная буря. Все вокруг казалось бледнее, чем следовало, так же как и солнце, — свет его был притушенным, будто пробивался сквозь дымку. Только вот ни дымки, ни тумана не было. Лишь они втроем и лошади казались тут неизменными, по-настоящему устойчивыми, твердыми. Но когда Ранд прикоснулся к камню под собой, то тот ощущался вполне твердым.
Протянув руки, юноша потряс за плечи Лойала и Хурина:
— Проснитесь! Проснитесь и скажите мне, что я сплю. Пожалуйста, проснитесь!
— Уже утро? — осведомился Лойал, садясь, потом челюсть у него отвисла, и без того большие круглые глаза раскрывались все шире и шире.
Вздрогнув, проснулся Хурин, затем вскочил на ноги и стал подпрыгивать, будто блоха на раскаленном камне, стараясь посмотреть то туда, то сюда.
— Где мы? Что случилось? Где все? Где мы, лорд Ранд? — Он пал на колени, заламывая руки, но взгляд метался по сторонам. — Что случилось?
— Я не знаю, — медленно произнес Ранд. — Я надеялся, что это сон, но… Может, это и есть сон.
У него уже бывали сны, которые не были сном; ни вспоминать о них, ни повторения их ему не хотелось. Он с крайней осторожностью встал. Все оставалось, каким и было.
— Я так не думаю, — сказал Лойал. Он рассматривал колонну и счастливым не выглядел. Его длинные брови обвисли по щекам, а уши с кисточками словно надломились. — По-моему, это тот же самый камень, у которого мы прошлым вечером ложились спать. По-моему, теперь-то я знаю, что это такое. — Впервые в его голосе слышалось сожаление о своей осведомленности.
— Это… — «Нет». То, что этот камень тот же самый, не большее безумие, чем то, что он видит вокруг себя: Мэт и Перрин, шайнарцы пропали, все изменилось. «Я думал, что спасся, а это началось вновь, и больше нет ничего безумного. Разве что только я». Ранд оглянулся на Лойала и Хурина. Судя по их поведению, они еще не обезумели; они тоже видели. Что-то в этих ступенях зацепило взор: различные цвета, всего семь, поднимаются вверх от голубого до красного. — По одной для каждой Айя, — сказал Ранд.