Закончив, разложил порции по мискам и направился в загон.
— Кушать подано, — произнёс я, глядя на спящего бронебруса.
Брумиш, учуяв еду, открыл глаза, поднялся на лапы и лениво потопал к миске. Я погладил его по голове, после чего шагнул на свежий воздух и скомандовал:
— Ушастые, завтрак!
Люмин пулей выбежал из кухни, присел у моей ноги и состроил максимально несчастную мордочку, мол, ещё минута, и пришлось бы есть лапу. Стоило миске опуститься перед ним, как зайцелоп тут же принялся хрумкать. Крох покосился на мелкого, и степенно потянулся к шарику.
— Приятного аппетита, мохнатые, — произнёс я и побрёл в дом.
На кухонном столе лежали четыре серебряные марки, оставшиеся от продажи корма. Я сунул монеты в карман, вымыл миски и, накинув ранец, позвал Люмина и Кроха, чтобы вместе отправиться к Борку.
Район Отверженных нехотя просыпался. Со скрипом распахивались ставни, у соседнего дома кудахтала курица, а вдалеке слышалось «хлюп-хлюп» — водонос тащил полное ведро, расплескивая капли по пути от колодца к чьим-то дверям.
На перекрёстке бурый толстошкур, впряжённый в повозку с дровами, врос в мостовую, загородив нам дорогу. Щуплый паренёк отчаянно повис на упряжи, пытаясь сдвинуть упрямое животное в сторону.
— Ну Шмыга, ну, родной, — пыхтел он. — Поворачивай налево, кому говорю!
Зверь медленно, с достоинством столетнего магистрата, повернул голову к парню. В маленьких чёрных глазах читалась упрямство.
Я остановился.
— Что, не слушается? — спросил я, поправляя ранец.
Возчик обернулся и, заметив меня, отнял одну руку от упряжи.
— Целитель, не поверишь, — он махнул свободной рукой. — Вчера поворачивали направо и я ему в качестве угощения хлебный мякиш скормил. Так с тех пор он считает, что в этом мире существует только одно направление. Правое!
Шмыга фыркнул, обдав парня тёплым воздухом, и демонстративно шагнул направо.
— Куда⁈ — взвыл возчик и снова повис на упряжи, но зверь даже не заметил усилий парня.
Люмин у моей ноги дёрнул ухом и, взглянув на меня восхищенными глазами, прислал через нить образ: зайцелоп, восседающий на горе мякишей, а у её подножия почтительно склонил голову толстошкур.
Крох оценивающе посмотрел на Шмыгу, затем перевел взгляд на меня, мол, в его роте такой солдат не продержался бы и до обеда.
Парень тем временем глубоко вздохнул, сунул руку за пазуху, выудил жалкий, явно припасённый «на крайний случай», кусочек хлеба и протянул его Шмыге.
— Налево, — сказал возчик. — Налево, скотина упрямая.
Шмыга обнюхал мякиш, аккуратно взял его, прожевал и, подумав несколько секунд, сделал шаг.