– Ты грубый, – прошептала я, но не оттолкнула, не отстранилась. Тело моё уже откликалось на его прикосновения, как струна на касание опытных пальцев музыканта.
– Знаю, – усмехнулся он, и в этой усмешке была опасная самоуверенность хищника, знающего, что добыча никуда не денется. – И тебе это нравится. Нравится, когда я такой – настоящий. Без масок. Без притворства.
Он был прав. Проклятье, он был прав. Эта грубость, эта дикость, это первобытное желание обладать и подчинять будили во мне что-то такое же древнее, звериное, чего я не знала в себе раньше. То, что цивилизованная княжна Зарецкая никогда не позволила бы себе чувствовать, считая недостойным, низменным, почти животным. Но здесь, в степи, под звёздным небом, в шатре человека, чья кровь помнила кочевья предков, эти чувства казались естественными, как дыхание.
– Сними, – приказал он, дёргая мою рубаху грубым, нетерпеливым движением. В его глазах горел огонь, который я видела лишь однажды – в ночь нашей первой близости, когда он взял меня, не спрашивая разрешения, утверждая своё право.
– Сам сними, – возразила я вызывающе, чувствуя, как собственное желание растёт, подстёгиваемое его настойчивостью. Это была игра – древняя, как сама жизнь, танец доминирования и подчинения, в котором даже сопротивление было формой согласия.
Глаза его сузились, как у хищника перед прыжком. Рука метнулась к воротнику моей рубахи, сжала ткань и дёрнула вниз с такой силой, что она лопнула с треском, подобным раскату грома в горах. Рубаха расползлась, как паутина под ветром, оголив грудь, плечи, живот – бледные в лунном свете, контрастирующие с его смуглой, покрытой шрамами кожей.
– Твою мать, – выдохнула я, чувствуя, как холодный воздух касается обнажённой кожи, вызывая мурашки и странный, почти болезненный трепет. – Это была последняя чистая рубаха!
– Куплю новую, – хрипло сказал он, припадая губами к моей шее с жадностью изголодавшегося странника, дорвавшегося до пира. – Сто новых. Тысячу. Весь шёлк Китая к твоим ногам.
Зубы его прошлись по коже – острые, сильные, оставляющие следы, которые будут видны ещё много дней. Не просто укусы – метки. Знаки собственности. Печати, говорящие всему миру, кому я принадлежу.
– Больно, – пожаловалась я, но сама подставляла шею под его поцелуи, сама выгибалась навстречу, как кошка под рукой хозяина.
– Хорошо, – ответил он, и в голосе звучало дикое удовлетворение обладателя сокровища, которое никто не сможет у него отнять. – Будешь помнить. Каждый раз, глядя в зеркало. Каждый раз, когда другой мужчина посмотрит на тебя.